Всё как всегда - Клэр Ломбардо

владения жизнью, которую сама себе организовала. Она представила, как продолжит по обыкновению заниматься домашними делами после отъезда матери, о которой будут напоминать въевшийся в постельное белье запах табака, волосы, засорившие водосток, и на одну постыдную секунду ощутила, что ее подташнивает.

– Мне пора кормить, – сказала она, опять почувствовала на себе пристальный материнский взгляд, но решительно от него уклонилась в полной уверенности, что мать знает, как это надо понимать.

– Я остановлюсь у подруги, – через минуту выговорила Анита, и в ее голосе Джулия услышала ложь; видимо, мать все же приехала с таким расчетом, чтобы остановиться у них – и что теперь? Ночевать на автобусном вокзале?

– Вас куда-нибудь подвезти? – спросил Марк; ему передались мысли жены, и Джулию пронзил острый импульс любви к мужу, с его среднезападной проницательностью.

– Подожди, – сказала она матери. – Все… хорошо. Ты можешь остаться.

Она ожидала какой-нибудь колкости типа «смажь-ка лучше колеса на этом фургоне гостеприимства», но наступившая тишина была еще хуже.

– Нет, – отказалась Анита, внимательно глядя на дочь. – Не могу. – Она наклонилась к своему баулу, откуда извлекла мятый подарочный пакет желтого цвета. – Вот, – сказала она и попыталась вручить его Джулии, но та, чувствуя первые признаки близкого отчаяния – то же ощущение, что она испытала в свои семнадцать лет, когда случилось непоправимое, – не смогла заставить себя взять в руки этот дар, а потому в разговор неуклюже вклинился Марк.

– Спасибо, – сказал он.

– Вашей жене пора освежить свои манеры, – заметила Анита, и прозвучало это настолько глупо и мелко, настолько подло, что Джулия почувствовала (впервые после появления Бена, хоть она и сидела в коконе приглушенных миазмов свежеобретенного материнства), как в ней закипает ярость.

– Послушай, – проговорила она. – Ты серьезно? Ты что, мать твою, издеваешься?

– Джулс. – Марк дотронулся до ее спины, его спокойствие ее приземлило и одновременно привело в бешенство; молоко стало сочиться через бюстгальтер и проступать на футболке темной, мокрой амебой.

– Ты серьезно собираешься всучить нам вот это, уж не знаю что, наговорить всего, что мы услышали, а потом взять и… смыться?

Джулию захлестнуло знакомое возмущение: мать решила заглянуть мимоходом, только лишь для того, чтобы родные осознали, как долго ее не было, и оставить по себе новую пустоту.

– Это мягкий жираф, – сказала Анита, степенно и мудро, словно какой-нибудь самозванный брахман. – А ты протекаешь.

– Без тебя знаю, – огрызнулась Джулия. Она смотрела, как мать перекидывает через плечо свой смехотворный баул. – Мам, – попросила она, и собственный голос, пронзительный, как у ее новорожденного сына, стал ей противен. – Мама, пожалуйста; ладно?

– Тебе, возможно, придется отказаться от макаронных изделий, – заметила Анита и кивнула в сторону талии своей дочери. – У меня ушла целая вечность, чтобы скинуть вес, который я набрала, пока тебя вынашивала.

– Прошу вас, – не выдержал Марк. – Почему бы нам…

– Увидимся, – сказала Анита, как будто его рядом не было.

Затем, не раздумывая, поцеловала малыша в щечку; Джулия узнала прежний запах ее дыхания, табачно-пряный, подивилась этому жесту, их близости. Бен орал и вертелся, но Анита подошла ближе и одной рукой обвила Джулию за пояс. Та не могла припомнить, когда в последний раз ее обнимала мать, и не могла обнять ее в ответ, поскольку держала ребенка.

– Береги себя, Джулия, – промолвила Анита, а затем впечатляюще быстро зашагала вдоль Полина-стрит в сторону Туи-авеню, и по развороту ее плеч ничего невозможно было прочесть.

Наблюдая за ней, Марк застыл, но Джулия пронеслась мимо него к входной двери и засуетилась с ключами.

– Прости, – говорила она ребенку, пока стремительно тащила его вверх по лестнице, причем плакали теперь оба. – Прости, прости, прости, прости меня.

Она заперлась в детской и начала кормить сына, даже не успев присесть. Во время кормления необходимо соблюдать спокойствие, так говорилось во всех книгах. Устроившись на стуле, она позволила себе сделать несколько неровных вдохов, чтобы унять сердцебиение. Чтобы прекратились слезы, она крепко прижала к глазам рукав своей рубашки. В дверь тихонько постучался Марк, и она спокойно ответила:

– Я в порядке.

А потом опустила глаза на Бена, чтобы он заполнил все ее поле зрения и тем самым вытеснил из памяти все случившееся; и она ощутила, как всегда при взгляде на сына, что ее обволакивает покой и захлестывает волна любви на грани боли. Бен апатично разглядывал ее усталыми глазками, доверчиво, проницательно и понимающе, вбирая в себя ее лицо, и казалось, он знает все, что с ней не так, и несмотря ни на что ее любит.

Она содрогалась от мысли, что ее сын, посмотрев ей в глаза, может увидеть то, что она совсем недавно увидела в глазах своей матери: отстраненность, холодность, отчужденность, будто перед ним неизвестно кто; она ни за что не хотела, чтобы ее сын испытал то зудящее, злое одиночество, что захлестнуло ее и сейчас, на расстоянии считаных дюймов от него, на расстоянии коридора от Марка – единственных двух людей в мире, которых она научилась любить.

– Я тебя не брошу, – помурлыкала она сыну. – Все хорошо, все хорошо, все хорошо.

Она кормила его, пока он не заснул, переодела его в пижамку с парусниками и уложила спать, подоткнув одеяльце. В ванной комнате она сменила свою намокшую от молока рубашку, встала в ванну, чтобы ополоснуть ноги от песка, налипшего полчаса назад, когда еще все было по-иному. Из ванной она вышла в облаке запаха базилика; Марк встретил ее на кухне, обнял, прижал к себе, и она, не противясь, опиралась на него всей своей тяжестью, пока была уверена, что сама удержится на ногах.

– Не знаю, что сказать, – выговорил Марк.

– Да. – Она помешала пасту фарфалле в пузырящемся масле.

– Прости, – сказал Марк, положив руки ей на плечи.

– Все в порядке.

– Нет.

– Уж как есть, так есть, – протянула она нараспев одно из ненавистных обоим клише.

– Джулс.

– Я не хочу об этом говорить, – ответила она.

– Хорошо, – сказал он, и она позволила ему подвести ее к столу, и налить ей бокал вина, и постоять минутку у нее за спиной, гладя ее по голове.

– Может быть, мне не надо возвращаться на работу, – предположила она.

Его рука замерла у нее на макушке.

– Что? Джулс…

– Я хочу по-прежнему сидеть дома.

– Ты… – Она наблюдала, как он собирается с мыслями. – Хорошо, – сказал он ровным тоном.

– Честное слово, я этого хочу, – продолжила она вызывающе.

– Я тебя услышал.

– Но по-твоему, это блажь?

– Я этого не говорил.

– Ты это излучал.

– Джулс, может, нам надо чуть переждать.

Она подняла на него глаза – на Марка, который всегда хотел дойти до