Всё как всегда - Клэр Ломбардо

И рад, что это сделал.

И ни разу не пожалел.

И посмотри на нас теперешних, Джулс; как далеко мы зашли.

– Я был нужен Фрэнни, – говорит он.

Конечно, слышать это больно.

– Тебе понятно? – продолжает он. – Им обоим требовалось, чтобы я там появился, и я сделал для этого все, что мог. – Размеренность его тона приводит ее в бешенство. – Надо было тебе рассказать. Я как раз собирался.

– Но не рассказал. Ты держал это в тайне, и мне пришлось выяснять подробности у Франсин.

– Господи, Джулия, это не было тайной! – Он в сердцах ударяет кулаком по рулю; она вздрагивает. – То, что я делал, – это отдельно от тебя. Это другое. Я не сказал тебе только потому, что ты в последнее время ведешь себя так странно… я уже не был уверен, что у тебя в голове отложится такой разговор. Ты вся настолько в себе, и настолько загружена, и настолько… не похожа на себя… Я сомневался, надо ли на тебя взваливать что-нибудь еще, понятно? Потому что ты могла бы воспринять это так, как воспринимаешь сейчас, а у меня, если честно, терпение на исходе.

– Ах, прости, что веду себя странно. Меня, мать твою, тоска заела. Один из наших детей женится, вторая уезжает. Мне от этого грустно. И я чувствую себя старой. И это не означает, что у меня с головой непорядок. Все меняется, а я, значит, не вправе испытывать по этому поводу какие-либо чувства?

– Тебе разрешается испытывать любые, какие хочешь, чувства, – холодно говорит он. – Впрочем, как всегда.

От этого ей становится больнее, чем от всего остального, потому что все сложилось не так, как ей виделось; она фактически никогда не чувствовала, что сама хоть за что-нибудь отвечает и меньше всего – за свои чувства, и ей ненавистна та роль, что теперь ей открылась: женщина, под которую другие подстраиваются, а она все портит. Но им уже не по тридцать лет; она больше не может требовать, чтобы он притормозил у обочины, а она в одиночку потопала домой; теперь ее жизнь принадлежит им обоим.

– Ты вообще хочешь узнать, что происходило, когда я там был? Мы разговаривали. И все. А в полпятого я пообедал с ее девяностолетней мамой.

– Ты святой, – говорит она, вновь обнаружив, что злится. – Воистину.

– Я не позволю тебе перевернуть все с ног на голову.

– Она мне сообщила, что ты ей все рассказал. Про меня.

По его лицу заметно, что он сразу понял, о чем речь, и теперь только сгущает краски нарисованного ею образа разрушительницы всего.

– И когда же ты… – спрашивает она, – успел ей рассказать?

– Почти сразу.

– Брейди знает?

– Не думаю, – говорит он. – Фрэнни мне пообещала ничего ему не говорить.

По какой-то причине от этого ей тоже стало больно, больнее, чем она ожидала.

– Я был в смятении, – говорит Марк. – Понимаешь? Я не хотел, чтобы он знал, потому что погрузился в полный хаос оттого, что это случилось со мной. Оттого, что ты так со мной поступила. И я был на грани… но меня отговорили. На тот момент.

Она сцепляет и расцепляет пальцы у себя на коленях.

– Знаешь что? – произносит он. – Меня до сих пор от этого отговаривают. От всего.

– Мы же говорим об этом только последние несколько минут, – возражает она, хотя знает, что это неправда, что они говорят об этом двадцать, двадцать пять лет, всегда; возможно, они всегда были на Лейк-Шор-драйв, здесь, удерживаемые вместе в ловушке автомобиля.

– Я этого не заслуживаю. – Голос у него каменный. – Ты знаешь, что я этого не заслуживаю. Да господи, окажи мне хоть сколько-нибудь доверия, ладно?

– Я тебе доверяю, – говорит она. – Всегда тебе доверяла.

– А я всегда и заслуживал доверия, Джулия, поэтому давай не будем притворяться, что ты делаешь мне большое одолжение. Ты делаешь самое меньшее из того, что можешь.

Он не оставил это в прошлом. Несмотря на то, что было высказано все, о чем они условились не говорить; несмотря на их любовь друг к другу, на их доброту, на тот существенный факт, что прошло много времени, причем время это большей частью текло без переживаний, несмотря на званые ужины и выходные дни, отданные таким скучным занятиям, как разборка подвала, когда они смешили друг друга, и ночи, когда они вместе засыпали в изношенных пижамах за просмотром повторных показов «Фрейзера», несмотря на присутствие Альмы за стенкой. Несмотря на все это, ее муж не оставил в прошлом то, как она с ним поступила, и она не может его за это винить, потому что он прав, он всегда заслуживал доверия; нет у нее того количества доверия, которое она может ему оказать, которое можно было бы, по сути, сравнить с тем, что дал ей он. Как давно, задается она вопросом, их брак стал таким хрупким?

Она когда-то боялась сближения с ним, но теперь они не представляют, как можно не быть вместе, даже когда хотят побыть врозь; возможно, это отличается, как теперь видит она, от того, что она всегда ошибочно принимала за душевную близость; они столько времени провели в непроглядной мгле интуиции, недопонимания и добровольной слепоты, из которых состоит длительный брак, что она уже не помнит, каково это – находиться где-то еще.

40

Замужество после любовной интриги: она не знала, что можно себя чувствовать настолько омерзительно; не могла предсказать, что тоска может причинять физическую боль или что ее тоска сдвинется на второй план тоской Марка. Их разговоры вертелись вокруг да около, никогда не переходя непосредственно к тому дню в Висконсине или к предшествующим событиям, и это привело к результату, на который Марк явно и рассчитывал: непосильное одиночество с ее стороны, сокрушительное бремя ее позора, от которого не отделаться, и эта опустошенность, еще более усугубленная тем, что одновременно она потеряла свою единственную подругу. Почти каждый день она отчаянно скучала по Хелен и готова была заплатить любую цену, чтобы за мюскаде обсудить этот вопрос – продолжение брака с человеком, который тебя вроде как ненавидит.

Иногда они с Марком бранились, причем по пустякам, но это помогало хотя бы на время, частично снять напряжение. Например, Марк убеждал ее, что никогда от нее не уйдет, что она ему в достаточной степени небезразлична, чтобы ругаться с нею из-за термостата. Она распознала этот прием и увеличила количество супружеского секса, начала искать