Всё как всегда - Клэр Ломбардо

могла спрятать улыбку. Ее не волновало, что она пропустила свою реплику, не волновало, что над ней потешается Линда Грили, которую все считали симпатичной только потому, что ее отец владел франшизой «Берлингтон коут фэктори» в торговом центре «Гранд-бульвар-плаза», не волновал ни запах мочи, ни жаркий свет софитов; на все это ей было плевать, потому что ее папа пришел к ней в школу, ее красавец-папа с ниспадающими на лоб черными волосами и с татуировкой на предплечье, сделанной еще во время службы на флоте, и с маленьким прямоугольничком на кармане рубашки, где он держал сигареты, – и все это в актовом зале, причем не сзади, где топтался отец Линды Грили, который опоздал к началу и маячил в дверях, а в самой середине, у прохода, рядом с мамой, такой счастливой, прекрасной, с завитками темно-русых волос, не заслонявших лица… там были ее родители, и от счастья она даже начала слегка пружинить на носочках, но волей-неволей дожидалась окончания постановки, чтобы добежать до отца и броситься ему на шею, разрываясь между радостью оттого, что он пришел, и надеждой, надеждой, надеждой, что все присутствующие засвидетельствовали происходящее.

– Ты здесь! – сказала она просто ради того, чтобы не молчать, поскольку чувствовала некоторую неловкость, оказавшись в его объятиях, где проводила совсем немного времени.

– Да уж ясно как день, – сухо бросила мать, но у нее на лице играла улыбка, ее фирменная кривая улыбочка, сегодня подчеркнутая помадой; на родителей Джулия взирала, можно сказать, с гордостью, которую почитают сестрой упоения.

Мать всегда ей твердила, что отец приходит домой поздно, а уходит на работу рано. Это казалось логичным, тем более что она почти никогда его не видела; из-за этого, а также по той причине, что было ей семь лет, она принимала родительский образ жизни как должное, не зная иного, радовалась каждому вечеру четверга и время от времени – воскресному утру, когда он оказывался дома. Подобное знание обеспечивало некую надежность, уверенность в силе конкретных житейских обстоятельств, очерчивало тот отрезок детства, за которым полностью проявляет себя широкий мир и высвечивает все остальное – тот промежуток времени, когда в твою жизнь еще не ворвались другие люди, которые ткнут тебя носом во все странности твоего бытия. А родители – это была просто данность: мама работала в пекарне при магазине «Доминикс» и приходила домой с легким химическим запахом глазури, въевшимся в одежду; отец по четвергам читал ей на ночь «Баю-баюшки, Луна». Но сегодня была среда, а он тем не менее появился.

– Ты ждала кого-то другого? – спросил ее отец; от него пахло табаком и жвачкой «Трайдент»; не разжимая объятий, он приподнял ее чуть выше. – На сцене ты была великолепна.

Она оглянулась, проверяя, не наблюдает ли кто-нибудь за их семейной встречей. Ей так и не удалось стать собой, вот этой личностью, у которой вот такая жизнь и вот такие родители, которые всегда аккуратно причесаны, никогда не опаздывают и не устают повторять, что на сцене она была великолепна. Краем глаза она заметила, что отец Линды Грили принес цветы, но некрасивые: пожухлые ромашки с гипсофилами. Она теснее прижалась к отцу, а мама, протянув руку, пригладила ей волосы и убрала пряди с лица. Можно подумать, все трое понимали, что сегодня игра идет по новым правилам, что каждый притворяется кем-то другим: Джулия – девочкой из другой, лучшей жизни; ее мама – женщиной, которая вынула заколку из собственных волос, чтобы любовно скрепить челку дочери, бесившую всех. А отец превратился в мужчину, который интересуется, не найдется ли для него минутки у «его девочек», которых он намеревался, хотя на дворе стоял декабрь, угостить мороженым.

– Я сегодня прогуливаю, – сообщил он по пути к машине, когда Джулия по-прежнему сидела у него на руках, а отцовский палец был просунут в петлю материнского ремешка.

На заднем сиденье Джулия оказалась рядом с ящиком «Доктора Пеппера»: ее отец заведовал складом какого-то торговца прохладительными напитками и порой, кроме игрушек и роликовых коньков, приносил домой неликвиды – газировку в мятых жестянках или с опечатками на этикетках или с давно истекшим сроком годности. Отцовская рука легла на спинку сиденья, не то чтобы обнимая мать, но и не то чтобы игнорируя, хотя его ладонь поглаживала ее по голове.

– Могу сегодня приготовить обед, – сказала мама, которая никогда ничего не готовила, и Джулия заметила, как она слегка откинула голову назад, прижимаясь к руке отца.

– Что я слышу. – Отец пару раз провел ладонью по ее волосам. – Да нет, все в порядке, Анита, спасибо.

Запрокинув голову, мама развернулась к нему лицом:

– Почему же нет? Сядем за стол не поздно.

– В три часа мне нужно отметиться на работе.

Джулия заметила, как опечалилась ее мать, и почувствовала, что с ней самой произошло то же самое.

– Ты ведь сказал, что прогуливаешь.

– Отпросился на пару часов. Не могу же я прямо перед праздниками смыться на весь день.

Мать фыркнула, и Джулия поняла, что та старательно скрывает обиду.

– В самом деле, – сказала мать. – Эта пихта сама себя не купит.

– Анита, умоляю.

– Я все это затеяла ради рождественского окорока.

– Я взял за свой счет ровно столько времени, сколько было позволено.

– «Остаться не могу», – пропела мама не хуже Эллы Фицджеральд.

– Ты серьезно хочешь выйти? Я могу хотя бы подбросить вас, девочки, до дома и там высадить.

– Нет. – У Джулии это вырвалось, как вопль, и нутро заполонил ужас. – Нет, можно, пожалуйста, мы дальше поедем?

Отец посмотрел на мать; в машине на несколько секунд повисло молчание.

– Ладно, – махнула рукой Анита и, отвернувшись, стала смотреть в окно.

Отцовская рука, лежащая на спинке сиденья, казалось, пожухла, как ромашки Линды Грили. У Джулии в голове крутился вопрос: собирается ли эта дурацкая семейка Грили в пальто из «Берлингтона» тоже закатиться куда-нибудь праздновать, или их машина тоже наполняется сейчас черным дымом скверного настроения?

Чтобы оказаться повыше, она взгромоздилась на коробку с «Доктором Пеппером» и попыталась оценить, под силу ли ей исправить положение. Медленно, осторожно она перегнулась через спинку переднего сиденья и ущипнула отца за локоть, разминая складку кожи большим и указательным пальцами. Через некоторое время он, обернувшись к ней, подмигнул, и что-то у нее внутри расслабилось.

Такая была у них игра: даже если она сильно его щипала или дергала за волосы, он никогда не показывал свою боль. Наклонившись вперед, она ущипнула его еще более жестоко: за предплечье.

– Больно? – только и спросила она.

– Нет.

Она ущипнула сильнее.

– А так?

– Нисколечко, Джулия Грейс.

Мать вздохнула,