Всё как всегда - Клэр Ломбардо

– Не парься, – говорила мать. – Без тебя обойдемся.

«Как же так? – думала Джулия, а потом: – Нет-нет, нет-нет, нет-нет».

– Сбавь тон, – сказал отец.

– Я в своем доме.

– Неужели? В прошлый раз, когда я проверял…

– Да отвали ты, Лоренс.

«Лоо-ранц».

– Едрена рать, – услышала она его слова, а затем шаги по коридору, легкий стук в дверь и поворот дверной ручки.

В дверном проеме стоял ее отец, высокий и усталый, с печальной улыбкой.

– Давно пора спать.

Она смотрела, как он обеими руками растирает лицо, как осторожно притворяет за собой дверь спальни, а в голове у нее застряла эта рифмовка, которая складывалась раз за разом, как лист бумаги, становясь все меньше и меньше: «Едрена рать, давно пора спать». Он присел на краешек ее кровати.

– Я думал, ты спишь, – сказал он и погладил ее по коленке, видневшейся из-под одеяла. – Прости меня.

– За что?

На пустом лице моргали глаза, как будто этот вопрос и в самом деле его озадачил.

– Прости меня, – повторил он и тряхнул головой, словно пытаясь осушить мокрые волосы.

Из кухни донесся грохот, потом оглушительный – без надобности – звук телевизора: фонограмма аплодисментов. Отец стиснул зубы.

– Что читаешь? – Он жестом указал на книгу про Организацию Объединенных Наций. – Давай я тебе почитаю, хочешь?

– Эту я уже закончила, – сказала она, торопливо спихивая на пол Элеонору Рузвельт и доставая из ящика свою библиотечку. – Давай лучше вот эти полистаем.

Избегая смотреть отцу в глаза, она протянула ему книжки в надежде, что он не обратит внимания на их количество: все те же четыре штуки. Когда она снова осмелилась поднять глаза, у него на лице играла улыбка. Он успел прочесть заглавия на корешках, встретился с ней взглядом и грубовато взъерошил ей волосы.

– Это можно, – сказал он и жестом попросил ее подвинуться, чтобы дать ему место.

Джулия примостилась у него под боком; его запястье было сухим и шершавым. Она принялась дергать за волоски, а потом нерешительно ущипнула.

– Больно? – спросила она, но он медлил с ответом. Она сделала следующую попытку. – А так?

– Давай не сегодня, ладно? – сказал он.

В его голосе не было злости, была только усталость, но все равно это ее резануло. Отец ее приобнял, и она, немного расслабившись, молча прослушала «Квак и Жаб снова вместе» – от корки до корки. Затем последовали «Амелия Беделия» и «Сделка для Франсес»; отец читал размеренно, не переходя на голоса зверушек, и так скучно, что каждая сказка будто бы копировала книгу про Организацию Объединенных Наций. Под конец он взялся за «Баю-баюшки, Луна» (этой книжкой у них всегда завершалось вечернее чтение); тут Джулия положила палец ему на запястье и слегка надавила.

– Пап, – окликнула она, и он со вздохом умолк.

– Прости, – сказал он в третий раз.

– Все нормально.

Глядя на нее сверху вниз, он улыбнулся, закрыл книжку и положил руку под голову дочери.

– Баю-бай, четверг, – сказал он, вздыхая. – Баю-бай, семнадцатое января.

Она почувствовала его дыхание, когда из гостиной раздались аплодисменты.

– Баю-бай, «Континентальная логистика», – сказал он. – Баю-бай, бюрократы, треклятые профсоюзные взносы.

Она прижалась к нему, засунув под одеялом свои холодные ноги ему под колени, не совсем понимая правила игры.

– Баю-бай, ночник, – сказала она полумесяцу, подключенному к розетке у ее двери.

Отец засмеялся, «Лоо-ранц», и это наполнило ее гордостью.

– Баю-бай, рюкзак, – сказал он. – Баю-бай, дверная ручка.

– Баю-бай, – сказала Джулия, – баю-бай, школьные туфли, баю-бай, книжная полка.

– Баю-бай, Уоштеноу, – сказал он.

Телевизор завыл.

– Баю-бай, мамочка, – сказала она.

Через некоторое время раздался смех, хрипловатый и пустой.

– Ага, баю-бай, мамочка, – это правильно.

Теперь она чувствовала: на карту поставлено нечто важное, от нее чего-то ждут, но не могла выяснить подробности, потому что не понимала правил игры.

– Баю-бай… – замялась она. – Баю-бай, подушка.

Он молчал так долго, что она забеспокоилась, хотя и чувствовала его присутствие, согревающее ее холодные пальцы, как бы он не испарился, не исчез, как нередко бывало.

– Или, – сказала она, уже нервничая, – или нет, стой… Подушка – это глупость. – Она с некоторым отчаянием перебирала в уме прихожую, гостиную, кухню, где тарелка с рыбными палочками и мамина зеленая бутылка, освещенная лампой. – Я имела в виду «Баю-бай, баю-бай, Танки рей».

Она навсегда запомнит, что произнесла это в два слова, как всегда звучало у ее в голове, и запомнит, как смеялся ее отец – самым печальным смехом, какой она только слышала в своей жизни. Ох.

Она запомнила, как он тогда зажал бегемота между ладонями, словно горячую картофелину.

– Боже, малышка, да у тебя дел невпроворот, верно?

– Что? – Она могла сказать, что ослышалась, но не могла определить, в чем именно. – Нет.

– Что мы с тобой сделали? Господи.

– Папочка, – сказала она. – Нет, папочка, – и погладила его по руке. – Ты видел мою контрольную по правописанию? На кухонном столе? Одиннадцать баллов из десяти?

Она отсчитала четыре вдоха, прежде чем он переспросил:

– Как это одиннадцать из десяти?

– Дополнительный балл, – объяснила она.

– За какое слово?

– «До свидания».

– До свидания, – повторил он и выжидательно вскинул руку. – Отлично с отличием, Джулия Грейс.

Она хлопнула своей ладошкой по его большой ладони.

– Пишется раздельно, – сказала она. – И на конце «я».

Это недавно попалось ей в книге сказок, а теперь вот приятно ощущалось на языке.

Отец вновь рассмеялся печальным смехом.

– Откуда ты такая взялась? – спросил он и заскорузлыми пальцами погладил ее по лбу; в этом прикосновении она почувствовала нежность, но вместе с тем и жалость, еще более сильную, чем та, что исходила от миссис Дрюс, и у нее опять засосало под ложечкой, опять скрутило живот, словно в ожидании какого-то события.

– За что, черт возьми, нам такое везенье? – Отцовский голос звучал низко, с хрипотцой; в нем появилось что-то незнакомое.

– Баю-бай, ноги, – сказала она, покачивая ступнями, чтобы вновь развеселить отца, но он не засмеялся и на долгую минуту прикрыл лицо рукой.

– Ты – чудо, Джулия Грейс Марини, – сказал он наконец и, встав с кровати, тут же наклонился, чтобы поцеловать ее в лоб, а затем наклонился повторно, взял ее на руки и крепко прижал к груди.

– Прости меня, – выговорил он уже четвертое извинение, и она, словно коала, порывисто обхватила его руками и ногами, вдыхая запах его сигарет.

– Папа?

Он бережно уложил ее в кровать, поправил одеяло и улыбнулся.

– Баю-бай, Джулия, – сказал он и только тогда ушел.

* * *

Хотя отца почти никогда не было рядом, она очень скучала, когда он ушел из дома насовсем; тревога