Всё как всегда - Клэр Ломбардо

– А теперь?

– Да ты никак щипаться вздумала? – спросил отец. – Я даже не заметил.

Она откинулась на спинку сиденья, чтобы ее голова оказалась на одном уровне с маминой, примерилась, наметила новый угол и впилась ногтями в отцовскую руку.

– А сейчас? – потребовала она ответа. – А сейчас?

Она не видела – не позволяла себе видеть, – что мать все больше закипает. Не прекращая своих козней, Джулия неотрывно следила за отцовским выражением лица, ровным и неподвижным, с намеком на улыбку в уголках рта.

– А если вот так? – спросила она, корча гримасу от усилий, стараясь изо всех сил, и, когда наконец разжала пальцы, ее локоть ткнулся о мамину голову.

– Может, хватит? – взвилась мать, обернувшись.

Отцовская рука убралась, и Джулия опустилась на ящик с «Доктором Пеппером».

– Я больше не буду, – сказала она.

– Зря мы стараемся, – сказала мать.

– Анита, – одернул ее отец.

– Давай просто выбросим это из головы.

– Нет, – повторила Джулия, теперь уже в отчаянии. – Не сердитесь, пожалуйста, давайте просто…

– Анита, пойдем.

– Я хочу домой, Лоренс.

«Лоо-ранц». Джулия опустилась на сиденье.

– Она даже рта не открыла, – напомнила мама. – За что нам ее чествовать?

– Анита, ну в самом деле, – выговорил отец, но тут же перестроился в другой ряд и свернул направо, к дому.

Джулия слушала, как ускоряются обороты двигателя.

– Ты репетировала целый месяц, – указала ей мама. – Как можно было забыть одну-единственную строчку?

43

Альма, которая отказывается ездить с ней куда бы то ни было, вдруг сама попросилась в аэропорт, и Джулия разрешила, чтобы не упускать возможность краткого принудительного единения; теперь дочь томится рядом с ней на пассажирском сиденье, и они застряли на придорожной полосе для остановки транспорта в аэропорту О’Хэйр, как родственники тяжелобольного пациента – под дверью операционной. Рейс задерживается.

– У меня когда-то была точно такая же юбка.

Она кивает на суровую женщину с собранными в пучок волосами и на шпильках. Юбка – с темным цветочным принтом, и Джулия боится задавать вопросы, дабы не услышать, что это уже винтаж.

Ее дочь отрывается от телефона, оценивая ситуацию.

– Понятно, – равнодушно откликается она.

– Как видишь, мода возвращается.

– Наверное, – говорит Альма.

Не припомнить ли похищенную футболку The Jesus and Mary Chain? Хотя бы так: «Кстати, о возвращении: я заметила, что из моего шкафа кое-что вылетело прямо в твой – и не вернулось».

– Не надо сверлить меня взглядом, – говорит Альма.

– Даже не думала, – лжет она, откидывается затылком на подголовник, и аккурат в ту секунду, когда можно расслабиться, Альма спрашивает:

– Почему мы с ней до сих пор не знакомы?

Джулия открывает глаза. Ее дочь с годами стала проявлять легкое любопытство к Аните, хотя, похоже, принимает как данность, что бабушки у нее нет; в третьем классе, во время «чествования пожилых», эта «безбабушность» даже прибавила ей экзотичности.

– В последний раз она появилась незадолго до твоего рождения, – говорит Джулия.

Альма резко оборачивается:

– Что? Я думала, вы вообще никогда не виделись.

В голосе дочери звучит неприкрытое обвинение, как будто ей вдруг открылось, что вся ее родословная – ложь, и Джулия чувствует, как у нее засвербело в затылке; в ближайшие выходные у нее и так будет достаточно проблем – не хватало еще притянутых за уши обвинений от этой пигалицы, которая по иронии судьбы носит плюшевую резинку для волос от «Лизы Фрэнк».

– Мы вообще никогда не встречаемся, – подтверждает она. – И не встречались. Она только пару раз нагрянула… в гости. Ничем хорошим это не закончилось.

– И потому мне в течение семнадцати лет запрещали с ней видеться.

У Джулии вырывается протяжный вздох.

– Никаких запретов не было; просто она оказалась не самой…

– Ты даже не пыталась собрать нас вместе.

Она вздыхает.

– Это верно, Альма, не пыталась.

– Но Бен добился возможности с ней познакомиться.

– Счастливчик Бен, – фыркает она, а затем: – Знакомство с Беном не планировалось.

– Пусть так. У тебя нет ощущения, что это какая-то фигня?

– Боже, Алли. Нет ли у меня такого ощущения? Есть. У меня есть ощущение, что это какая-то фигня – я семнадцать лет не видела родную мать. Все гораздо сложнее, чем ты думаешь, ясно? И совсем необязательно так на меня наезжать.

Как ни странно, Альма вроде бы поставлена на место.

– Извини, – говорит она и продолжает уже тише, более примирительно. – Она просто появилась ниоткуда? Перед моим появлением на свет?

– Как гром среди ясного неба, – отвечает Джулия. – Ровно в тот день тебе был срок родиться, теоретически.

– Почему ты никогда мне об этом не рассказывала?

– Потому, что это меня убивало, – коротко отвечает Джулия. Она слишком устала, чтобы притворяться, и слишком взвинчена перспективой скорой встречи. – Я думала, она у нас поживет, она сама вызвалась, а потом не осталась. Честно скажу, Алли, мне пришлось тяжело. А рождение детей, как правило, обостряет все чувства. Многое всплывает на поверхность.

– У меня никогда не будет детей, – заявляет Альма.

Подозревая, что это камень в ее огород, она косится на дочь.

– И чем вы занимались? – спрашивает Альма. – Когда она приехала?

– Все было довольно… обыденно. Немного погуляли по городу. Сходили в кино.

– На какой фильм?

– Ну как его… там еще играет этот, с подведенными глазами… про пиратов, что ли?

Альма морщит нос.

– Господи, в самом деле? – переспрашивает она, будто сделав судьбоносное открытие. – Потому она от вас и сдернула?

Неожиданно для себя самой Джулия начинает давиться смехом и видит, что Альма тоже подавляет улыбку.

– До сих пор не могу понять причину ее отъезда, – говорит она. – Но и не особо удивилась, когда это произошло.

Для более внятного объяснения ей пришлось бы, с одной стороны, углубиться в свое прошлое, но это нежелательно, а с другой – намекнуть Альме, которую вырастила хорошая мама, что ей этого все равно не понять.

– То есть она просто смылась? И ни ответа ни привета?

– Оставила записку на кофейнике. – Джулия произносит это легковеснее, чем ощущает; ей по сей день помнится, каково было найти эту записку: аж колени подогнулись, но рядом оказался твердый кухонный стул; за грудиной жарким узлом сплелись стыд и глупость. Сейчас она с трудом сглатывает застрявший в горле ком. – А через считаные часы у меня отошли воды.

– Жуть, – говорит Альма, и это словцо благосклонно щелкает по натянутому между ними напряжению.

В то утро на кухне Альма – крошечное создание у нее внутри – неустанно пиналась, словно бы хотела ее утешить, напомнить, что существует кое-что еще, что границы ее мира расширились, и