Всё как всегда - Клэр Ломбардо

– Я только что… услышал то, о чем думаю?

После дня рождения Брейди, который отмечался в минувшие выходные, они общались лишь по мере необходимости, обмениваясь короткими фразами о свадьбе, о пригласительных билетах на выпускной вечер Альмы и регистрационных формах для «Херцога», о новой резине для «субару», перейдя, очевидно, от молчаливого взаимодействия и пассивной агрессии, которые характеризовали напряженность их первых дней, к более зрелому, а может, просто менее энергозатратному, бодрому, функциональному общению, с вынужденными улыбками, чтобы сохранить лицо. Она ждет, что можно будет вернуться к норме, как-то остыть, но в конце каждого дня с удивлением понимает, что Марк, судя по всему, так же досадует на нее, как и неделю назад. А опустилась ли вообще игла на ее собственной шкале, этого она понять не может.

– Ты подслушивал мой разговор? – Легкая стервозность прорезается у нее в голосе помимо воли.

Он пропускает это мимо ушей.

– Твоя мать приедет?

– По всей вероятности, – отвечает она.

Она скрывала это и от него: сначала просто потому, что не находила в себе сил для такого обсуждения, а потом, после дня рождения Брейди, еще и потому, что точно не знала, где нащупать детонатор и стоит ли использовать эту весть в качестве боеприпаса или она сможет – дай-то Бог – воссоединить их, даст им повод отбросить случившееся в пользу общей беды, общего врага. Исторически сложилось так, что в каждый свой приезд Анита подчиняла себе все происходящее, и Джулия ожидает повторения: ее мать ворвется в дом со своим беспорядком, сумраком и дурным настроением, тем самым заставив их ценить друг друга.

Но видимо, этого ожидать не стоит: Марк стиснул челюсти.

– Ты ничего не хочешь сказать? Или спросить?

– «Спросить»?

– Это, я считаю, уже вежливость, – говорит Марк. – В первом приближении.

– Вообще говоря, за последнее время твои стандарты стали для меня немного туманными, – говорит она, – раз уж мы теперь такие вежливые.

Это звучит невероятно по-детски. Ей все равно; она только что помирилась с сыном, а Марк лишил ее возможности насладиться этим, перестроить свои чувства на какое-то подобие надежды в преддверии того, что ждет их в эти выходные – всю семью и нескольких избранных гостей.

– Прости, – говорит она. – Бог свидетель, я собиралась тебе сказать, как только узнаю наверняка. Не хотела понапрасну обнадеживать Бена.

– Она остановится у нас?

– Ну, как бы… – отвечает она, и Марк насмешливо фыркает через нос.

– Великолепно, – говорит он. – Прежде это удавалось как нельзя лучше.

По его лицу она видит, что он тут же пожалел о сказанном. Один из низких моментов супружеской жизни, слово не воробей, всплеск непоправимой жестокости.

– Извини, – говорит он. – Это… было неуместно.

Выходя из кухни, она проскальзывает мимо него; ей уже не разобраться, кому именно дозволено быть – по всем меркам – средоточием злости, но в данный момент, с учетом всего происходящего, она удовлетворяется тем, что это дозволено ей.

42

Когда она училась во втором классе, ей доверили одну реплику в общешкольной постановке оригинального мюзикла, посвященного группам продуктов и называвшегося «Back in the USDA»; она серьезно отнеслась к своей роли: репетировала каждый вечер, заучивая не только свою реплику («Я б, конечно, съела сочный чизбургер»), но и соседние, а также слова всех номеров, которые сочинил их жуткий учитель пения, на переменах дымивший, как паровоз, в своем фургоне «астро».

В день премьеры она сосредоточилась в первую очередь на этих пунктах и не особо задумывалась, придут ли на спектакль ее родители. Гарет Дрюс, мальчик, стоявший в шеренге рядом с ней, прямо перед спектаклем напрудил в штаны и переоделся в лавандовые шорты, которые специально хранились в классе для таких случаев и насквозь пропахли смягчителем ткани и лишь чуть менее сильно – мочой. Так что все ее мысли были именно об этом, о ее единственной реплике, а еще о том, как жарко стоять под софитами. Она послушно подпевала вступительному номеру, посвященному яйцам, и старалась не смотреть на учителя пения, который скрытно дергался с ними в такт за кулисами, одними губами подсказывая слова. Затем ее взгляд переместился на зрительный зал и стал вполглаза искать маму, которая утром пообещала прийти, но предупредила, что не уверена, отпустят ли ее с работы. Она высматривала белую рубашку маминой формы «Доминикс» и удивилась, заметив ее ряду в десятом и в нарядной голубой крестьянской блузке.

Почти одновременно она отметила две особенности: первая – что у матери накрашены губы, причем ярко-алой помадой. А вторая – отец. Там, в отдалении, рядом с мамой: родители сидели вместе в актовом зале ее школы, в час дня среды. Отец перехватил ее взгляд, улыбнулся, поднял руку в заговорщическом приветствии, а потом наклонился и что-то шепнул матери, которая нашла ее глазами и тоже улыбнулась: родители дружно ей улыбались, да еще в школе, и Джулия улыбнулась в ответ.

Отец ее был из тех, кто врывается в дом через непредсказуемые промежутки времени, и каждое новое появление оборачивалось то праздником, то смерчем, знаменовалось неистовыми объятиями или разговорами за стеной, будившими ее по ночам, и басовыми нотами, глухо стучавшими в потолок наравне с ее сердцебиением. Для нее он был не столько папой, сколько Лоренсом, Лоо-ранцем, слетавшим с уст ее матери и неподвластным звукоизоляции: «Лоо-ранц, как ты смеешь?»; «Лоо-ранц, кому сказано?». На самом деле он больше смахивал на заезжего дядюшку, который всплывал в их жизни неожиданно, причем с самыми разными дарами – от мягких игрушек до, всего однажды, слегка обшарпанных, но тем не менее желанных роликовых коньков. Он много работал, а потому никогда не посещал школьные праздники, и она почти никогда не принимала этого близко к сердцу. Просто приучила себя не ждать отцовских появлений: уж лучше удивиться, чем обмануться. Но сейчас он был здесь, и она улыбалась так истово, что у нее сводило щеки. Более того, она улыбалась так истово, что пропустила свою реплику и поняла это, лишь когда на сцене воцарилась электрическая тишина и за бархатной кулисой дико замахал руками учитель пения, а все ребята уставились на нее, и она раскрыла рот, чтобы заговорить, но обнаружила, что не может выдавить свою строчку, не может перебороть смущение под десятками взглядов, да еще в преддверии этой глупости насчет чизбургера, да еще на виду у родителей – своих собственных! – а потому лишь помотала головой, и учитель, в ярости тараща глаза, переключился на следующего участника.

Но она не