Всё как всегда - Клэр Ломбардо

неужели? – Анита обгоняет Альму и плюхается на переднее сиденье. – Это еще почему? – И захлопывает за собой дверь – остервенело, как всегда, с тем оглушительным стуком – «бах», – с каким грохнула дверь «олдсмобиля», того самого, что вскипел на парковке «Белой курочки», – а потом обводит всех нетерпеливым взглядом, будто давно устала ждать.

44

Когда родители ссорились, у нее всякий раз возникала особая нервозность внизу живота, невольно напрягались брюшные мышцы, и она, лежа в постели, прислушивалась к доносившемуся из коридора скандалу. Иногда она чуяла его приближение, как собаки и страдающие артритом старики чуют в воздухе дождь, и, когда у нее возникало такое ощущение, она брала в руки мягкую игрушку – бегемотика, подаренного ей отцом в день ее появления на свет, и крепко сжимала пальцы у него на шее, где мех износился за годы такого обращения; она делала это не для того, чтобы помучить бегемотика, а просто потому, что знала: он все стерпит.

Через месяц после школьного спектакля ее отец вернулся домой, когда она уже легла в постель, но перед сном решила полистать библиотечную книгу по истории Организации Объединенных Наций. Книгу эту она выбрала из-за обложки с портретом улыбающейся Элеоноры Рузвельт, похожей на чью-то милую бабушку, и Джулия предвкушала историю о доброй бабушке, но ничуть не бывало: там говорилось о Второй мировой войне, о совещаниях каких-то людей, – скука смертная. Отложив книгу, она услышала стук входной двери и материнский голос, уже взвинченный: Джулия потому и легла пораньше, что мать прямо за ужином начала прикладываться к прямоугольной зеленой бутылке и хотя еще сохраняла бодрое расположение духа, но уже достигла той степени подпития, когда в глазах у нее угадывалась жесткость и подступающая злоба, отчего Джулия старалась избегать ее взгляда.

Стенки в доме были тонкими, но Джулия по опыту знала: если заткнуть уши мягкими мочками, а затем поплотнее зажать голову между матрасом и подушкой, то можно заглушить многие шумы. Когда-то она совершала ошибку, прислушиваясь к родительским склокам. Но в тот вечер, привычно заткнув уши, чтобы слышать только близкий шум водяных струй и отдаленные, то нарастающие, то затихающие родительские голоса, она сама вспоминала, как на прошлой неделе к ним в класс пришла мама Гарета Дрюса, медсестра, которая особо подчеркивала, что в ухо ни в коем случае нельзя засовывать никакие предметы размерами меньше локтя. Джулия задумалась, относится ли это правило к мочкам ушей, и слегка шевельнулась под подушкой, оставив верхние части ушей загнутыми вниз, но высвободив мочки.

– Жирно тебе иметь собственное мнение, – выговорила ее мать. – Нет у тебя права заявляться раз в неделю и меня жизни учить. Я ведь всегда тут, разве нет? Силы небесные. Если бы ты вот настолечко представлял, каково это – постоянно торчать в четырех стенах, тебе бы, Лоренс, тоже захотелось слегка расслабиться.

«Лоо-ранц». Она расправила мочки ушей и слегка пригладила пальцами. Миссис Дрюс еще рассказывала им, как важно получать достаточное количество витамина D и прикрывать рот при кашле и чихании; Джулию это насмешило, потому что Гарет Дрюс никогда не прикрывал рот, да еще постоянно ковырял в носу и прилеплял козявки снизу на крышку парты.

Даже под подушкой она услышала, как отец говорит: «…эгоизм потрясающий», а потом, отчетливее:

– У нас же был уговор, Анита. Не знаю, чего еще тебе надо.

Тут она подняла голову из-под подушки, чтобы лучше слышать, и у нее скрутило живот в преддверии чего-то гнусного.

– Мне от тебя ничего не надо, – заявила ее мама. – Не понимаю, зачем ты вообще сюда таскаешься.

– Я таскаюсь сюда потому, что она – моя дочь.

– Дамы и господа: отец года! Ты все делаешь только хуже, понятно?

– В каком же смысле, черт побери?

Снова вжавшись в подушку, она жевала щеки изнутри. У миссис Дрюс от темечка начинался рыжий хвост, а к белому халату крепился сверкающий крошечный скотч-терьер, и улыбалась она всем лицом; сразу было видно, что сыном она гордится, невзирая на козявки и лавандовые шорты из аварийного гардероба: просто потому, что приходится ему мамой. Весь класс она выстроила вдоль доски, чтобы проверить рефлексы, и Джулия, когда ее одноклассники один за другим подходили к столу, занервничала, как бы не опозориться. У Линды Грили коленка дернулась вперед, потом у Гарета – точно так же; мать после ударов изящным молоточком чмокнула его в макушку, и у Джулии сердце застряло в горле: ей разом вспомнились все случаи, когда мама колотила ее по голове, словно по дверному косяку, и вопрошала: «Есть кто дома?»; ей вспомнился день, когда она забыла свою реплику в школьной постановке и не чувствовала ни малейшей неловкости до позднего вечера, когда начала раз за разом прокручивать в уме тот случай.

Стоявший за ней ученик ткнул ее в спину, и она поняла, что оказалась первой в очереди: ей улыбалась миссис Дрюс, держа наготове свой молоточек и приглашая сесть на учительский стол.

– Готова? – спросила миссис Дрюс, и она зажмурилась, а потом выбросила вперед ногу, просто чтобы получилось правильно, как у всех.

Заслышав смех миссис Дрюс, она разлепила глаза.

– Я к тебе даже не прикоснулась, – сказала медсестра.

– Ой, – вырвалось у Джулии.

Лицо у нее горело; за спиной хохотали одноклассники.

– Ничего страшного, – заверила, склоняясь к ней, миссис Дрюс. От нее пахло мылом и ванилью. – Я и сама, бывает, волнуюсь. Ты просто постарайся расслабиться.

Повторно зажмурившись, она почувствовала легчайший удар по коленке и, словно по волшебству, дернула ногой именно так, как требовалось, и даже стукнула каблуком о металлическую ножку стола. Она вытаращила глаза и увидела, как рассмеялась вновь при виде ее ужаса миссис Дрюс – доброжелательно, по-дружески, во все лицо, – и подумала: вот, значит, каково это, когда такое лицо – у твоей мамы.

– Вот видишь? – сказала миссис Дрюс, повторно наклоняясь и прикрывая рот ладонью. – У тебя все отлично.

Она невольно протянула руки, чтобы обнять миссис Дрюс, и в следующий миг, почувствовав, что та обнимает ее в ответ, прижалась щекой к груди миссис Дрюс, а песик породы скотч-терьер прижался ей ко лбу. Линда Грили потом насмехалась, обзывая ее малявкой, но она и бровью не вела, потому как все мысли вытесняло другое: выдох, исходивший от миссис Дрюс, тихое «ах», исполненное удивления и доброты, но еще и жалости – один-единственный слог, который напомнил ей, почти вразумляя, что эта мама не приходится ей родной матерью.

В постели она снова убрала руки от ушей и перевернулась