Всё как всегда - Клэр Ломбардо

ее ощутимо нарастала и достигла пика, когда он четыре раза кряду пропустил обязательные родительские четверги. В каждый из четырех вечеров она боролась со сном, сколько могла, читала себе вслух, а потом, чтобы не заснуть, тихонько напевала и лежа пританцовывала в кровати, напевая упрощенные версии «Y. M. C. A.» и «The Hustle». Наутро она каждый раз просыпалась в онемевшем доме, пробиралась, крадучись босиком, в родительскую спальню, но заставала там одну мать, которая храпела в глубоком, липком сне, навеянном джином, чье сокрушительное воздействие накануне вечером приглушали песни Джулии.

– Причешись, – отвечала ей мама на все вопросы о местонахождении отца, еле-еле выбираясь из кровати и тараща красные глаза. – А то лохмы, как у Джима Моррисона.

В кухонной пепельнице громоздились окурки исключительно того бренда, который предпочитала мать, но само это уже не удивляло. В аптечке по-прежнему хранился отцовский набор для бритья; у входной двери стояли забавные мужские галоши для сырой погоды. Джулия допускала, что папа много работает сверхурочно. Она предпочитала думать, что он появляется, как домовой, когда она уже спит, целует ее в лоб, потом на цыпочках идет к матери, просыпается с рассветом, бреется, но галоши не надевает, поскольку на дворе февраль – морозный, а не сырой.

Но внутри у нее копилось некое чувство – не то чтобы нервозность, какая накатывала на нее во время родительских ссор, а ноющий ужас, и она стала задаваться вопросом: не этого ли следовало ожидать всю дорогу, не была ли та нервозность, которая терзала ее вечерами, всего лишь подготовкой к этому неизбежному основному состоянию; она стала задаваться вопросом: разве ей было неясно, что родительские ссоры не проходят даром, что они будут лишь крепнуть, наслаиваться одна на другую, пока наконец не грянет гром, в котором отец исчезнет, оставив по себе лишь следы в аптечке.

В пятый четверг она глубокой ночью прокралась по коридору и застала мать в гостиной: та сидела на диване с почти пустой бутылкой красного вина и курила в окно. Джулия бочком пробралась в ту комнату сквозь тяжелый воздух и попыталась определить настроение матери. Красное вино наводило на мысль о печали, которая, безусловно, лучше злости, хотя и не всегда идеально подходит для извлечения информации.

– Мам, – позвала она.

Но обернувшееся к ней лицо матери оказалось не печальным, а мягким, задумчивым, с набухшими веками.

– Иди ко мне.

Она раскинула руки, и Джулия, которая, сколько себя помнила, не сидела на коленях у Аниты, сама забралась в этот ковчег, чтобы опустить свою неопытную голову на костлявый выступ материнской грудины. Чтобы не вдыхать дым, она уткнулась носом в складку маминого халата и удивилась теплу ее кожи.

– Где папа? – спросила она.

И выжидала, чтобы мать перелила остатки вина из бутылки в бокал.

– Джулия, – произнесла наконец ее мать, – хочу с тобой кое о чем поговорить.

Она ожидала – даже тогда, – что сейчас окажется у какой-то разделительной полосы взрослой честности, и боялась этого: ее страшила необходимость реального погружения во взрослый мир. Ей вдруг захотелось отстоять свое невежество, о котором она прежде и не подозревала. Ей захотелось притвориться, будто у нее разболелся живот.

– Если ты запомнишь хоть что-нибудь из того, чему я тебя учила, пусть это будет именно то, что ты сейчас услышишь, договорились?

Заметавшись, она лихорадочно соображала, помнит ли хоть какую-то малость: что свитера нужно складывать по линии плеч; что платье должно всегда прикрывать колени, даже если на тебе колготки; что кофе с молоком – это признак слабости характера. В гостиной дым стоял столбом; вино в бокале пахло дрожжами и кислятиной; в тот вечер повалил снег, а за окном мимо их дома беспечно проехала черная от грязи машина и заскрежетала тормозами перед светофором в конце улицы.

– Никто, – изрекла мать, – не вправе претендовать на что бы то ни было.

Джулия задумалась над словами «не вправе». Мать поднесла бокал к губам и удерживала его, не отпивая и щуря глаза.

– Мы ничего не заслуживаем. Понимаешь? Не важно, чем мы занимаемся, насколько мы, как нам думается или мнится, правильно поступаем и достойны ли какой-нибудь… медали. Никто никому ничего не гарантирует.

Джулия съежилась и пожалела, что не осталась в постели.

– Лучше ни на кого не рассчитывать, понятно? Сбережешь себе массу времени и сил.

– Ни на кого из кого?

– Ни на кого из всех.

– Но на тебя-то я могу рассчитывать? – Задать вопрос об отце не поворачивался язык.

Мама долго молчала.

– Да, – сказала она наконец. И еще: – Конечно.

– Хорошо, но только, мама…

Ей уже казалось, что она сейчас расплачется. Этот разговор, как она подозревала, грозил еще долгое время сниться ей в страшных снах, пропитанных едким сигаретным мускусом, под саундтрек антиблокировочной системы тормозов, но ни в чем нет уверенности.

И сейчас, прижимаясь к матери с жжением в горле и таким сердцебиением, какие мучили ее по вторникам на уроках физкультуры во время забегов на милю, она подозревала, впитывая со сна грустное серое свечение гостиной, что в конце концов они пожертвуют галоши Армии спасения.

– Он тебя любил, – сказала мама, и это отозвалось у Джулии в груди: прошедшее время, то, чего она не знала и ждала уже давно. – Насколько можно судить.

– Погоди, – взмолилась она. – Мама, погоди.

– Возникают разные помехи, а мы их преодолеваем. Правда же?

Джулия не ответила: отчасти потому, что сочла за лучшее не соглашаться. Она вслушалась в шумы другой машины, наблюдая за мерцанием уличного фонаря. А потом ей на пробор повеяло медленным, теплым материнским дыханием: это у Аниты во сне отвис подбородок.

– Мам, – окликнула Джулия. – Мам.

Но Анита не просыпалась, а потому Джулия осторожно вынула у нее из пальцев зажженную сигарету и затушила ее в пепельнице, которой, очевидно, больше не суждено было послужить отцу. Она хотела вернуться в постель, но в нее цепко впились руки матери, причем одна снова прижала детскую голову к материнской груди. Джулия чуть не вскрикнула: эти обхватившие ее руки, горячая кожа, густая пелена дыма, все еще висевшая в воздухе; больше всего ей хотелось выскользнуть из объятий матери и вернуться к себе, в свою спальню, куда никогда больше не придет отец, чтобы почитать ей про лягушек и жаб, но, поскольку нормальным людям свойственно обнимать своих матерей, поскольку от материнского тела исходило отчаяние, поскольку, судя по всему, они в первый и последний раз сидели вот так, вдвоем, она не сдвинулась с места, хотя вдруг почувствовала, что устала, устала так, как не уставала никогда, и хотела только одного: