Всё как всегда - Клэр Ломбардо

сменялась подъемами благосостояния, когда мать получала рождественскую премию или возмещение налогов. Анита и сама знавала как восторженные взлеты, так и стремительные падения, как периоды затишья у себя в спальне, резкие, словно собачий свисток, так и театральные драки с мужчинами, которые, один за другим, неизбежно ее разочаровывали. Ее мать не относилась к тем пьянчугам, которые то и дело уходят в запой; ее вредные привычки были устойчивыми, порой даже впечатляющими в силу своей функциональности, просто частью ее натуры: да, она работала в пекарне, водила шашни с мужчинами, у которых Джулия любила диагностировать разные психические расстройства, читала журнал «Образцовое домохозяйство», воруя номер за номером из парикмахерской, а помимо всего прочего, пила. И Джулия выполняла соответствующие маневры, пользуясь своими интуитивными способностями, которые только крепли у нее с раннего детства – с тех пор, когда она, лежа в своей кроватке, прислушивалась к родительским скандалам.

Она понимала (ориентируясь на свой внутренний радар, до неприличия точно настроенный на слежку за матерью), что ей не следует высказываться в адрес приходящих мужчин и принимать близко к сердцу визиты случайных гостей, возникавших за ужином. Она не осуждала Аниту за ее счастье; скорее, ей было странно видеть, как мать раскрывает душу, и всякий раз, слыша ее утрированный смех, видя ее пристрастие к нарядам, умение сохранять полутрезвость и изображать интерес к разговорам мужчин, по сути своей неинтересных, ей становилось обидно, потому что ради нее Анита так не выкладывалась никогда. Впрочем, мать не выносила обидчивости, так последовательно и агрессивно отмахивалась от любых эмоциональных слабостей, что Джулия научилась попросту обходиться без них, за исключением тех случаев, когда на это не хватало сил, когда ее одолевали усталость и безрассудство, но в таких обстоятельствах мать попросту предпочитала с ней не общаться.

У матери имелось много невыносимых черт, но эта была, пожалуй, самой невыносимой и самой оскорбительной: ее способность срезать Джулию несколькими словами, отправить в небытие просто потому, что ей так взбрендило.

«Она – как подсветка», – сказала однажды Анита о Джулии, и у той вдруг всколыхнулись надежды: ей на считаные секунды представилось, что мать настраивается на поэтический лад и вот-вот признает свою дочь источником света. Но мать добавила: «Можно не упаковывать для переезда», что ошарашило Джулию и подпортило ей настроение как в буквальном, так и в эмоциональном смысле: во-первых, потому, что в действительности они никогда не забирали с собой ночники, переезжая с места на место: зачем возиться с абажурами и шнурами, если в «Гудвилле» всегда предлагаются дешевые подсветки, и, во-вторых, потому, что ей, у которой к десяти годам выработалась способность подавлять любой намек на неприятное чувство, поднимавшееся изнутри, горько было сознавать, что мама высказалась именно так, как задумала.

* * *

В девятом классе она получила стипендию для обучения в Экспериментальной школе при университете, а в десятом совершенно случайно оказалась в переменчивой компании захваленных ребят, в основном из семей сотрудников Университета Чикаго, чьи жилищные условия не шли ни в какое сравнение с квартиркой Джулии и Аниты на Пятьдесят четвертой улице. В свободное время Джулия тусовалась с этими однокашниками в застеленном коврами подвале своего, можно сказать, бойфренда, подвижного, квадратного паренька (звали его Нил), чьи родители преподавали на геологическом факультете. Ребята подкуривали, разглагольствовали о политике или слушали джаз – все это она выносила с трудом, но альтернативы не видела и зачастую ощущала себя подопытной в социологическом исследовании, довольствуясь тем, что сидела в сторонке и созерцала незнакомый подвид рода человеческого.

– Обалдеть, – изрекла однажды знакомая Нила, красотка Кэтрин, которая развалилась в центре подвала, задрав ноги на кофейный столик и положив на грудь раскрытую книгу в твердом переплете – «Радость секса». – Твоя мама реально пошла и купила вот это?

– Это папин подарок ей ко дню рождения, – ответил Нил. – Одно время хранился у них в спальне.

«У них в спальне». Родители, которые дарят друг другу книги. Умереть и не встать.

– «Работа языком для него», – прочла вслух Кэтрин и театрально подмигнула Джулии с Нилом, которые дружно вспыхнули.

Нил входил в команду по борьбе и отличался болезненно привлекательными «боксерскими» ушами, торчавшими по обеим сторонам головы; Джулия, оставаясь с ним наедине, избегала их разглядывать, а тем более трогать. В остальном он был относительно приемлем, учитывая невысокую планку для парней-подростков: следил за волосами, мог раздобыть травы, имел в своем распоряжении уютный подвал… и она подозревала, что физическая аномалия Нила отчасти подтолкнула его к тому, чтобы из всех девчонок их компании выбрать ее: она не блистала внешностью, как бледная Кэтрин – хрупкая, мертвенно красивая, не отличалась сексуальным опытом – тут пальму первенства удерживала Китти Шульц – и вообще не представляла особого интереса. Пожалуй, в их компании она представляла наименьший интерес, во многом потому, что не распространялась насчет своей жизни. Когда они лежали вповалку, иронично слушая «Флитвуд Мак» (которых Джулия втайне любила, безо всякой иронии), и даже в тот единственный раз, когда Нил с отрешенным видом возбуждал ее пальцами под пледом в отцовском кресле, у нее закрадывалась мысль, что все попросту забыли о ее существовании.

– Твои предки все еще трахаются? – спросила Кэтрин.

Джулия давно подозревала, что Кэтрин ее недолюбливает, да и сама не питала к ней особой симпатии, не доверяла идеальным дугам ее бровей и никогда не могла определить степень желчности в ее голосе.

– Фу, – бросила Китти.

– Это совершенно естественно, – изрекла Кэтрин тоном дикторши из педантичного видеофильма о заболеваниях, передающихся половым путем, который они недавно смотрели на уроке по охране здоровья. – А мои – только по большим праздникам.

– Я раз застукал, как мамаша на день рождения делала отцу минет, – сказал Саймон, и Китти вновь бросила свое «фу».

В эту компанию она попала главным образом потому, что они с Китти сдружились в старших классах на дурацком проекте по английскому, когда их заставили вырядиться на манер Розенкранца и Гильденстерна. Но она лишь в малой степени чувствовала свое единение с этими ребятами, которым выпала такая роскошь, как обеспеченные, полные семьи, сомнительная привилегия многолетнего внимания, присмотра и заверений в их уникальности, особого предназначения и бесконечного самосозерцания. В подвале у Нила никто ни на секунду не задумывался, что будет, если в этой жизни у них что-нибудь не срастется, но зато все терзались из-за надуманных, по мнению Джулии, проблем, из-за отмененных путешествий, из-за споров с родителями о Майкле Биландике или о марке нового семейного автомобиля. Однажды Кэтрин ворвалась в подвал чуть ли не в слезах и заявила,