Всё как всегда - Клэр Ломбардо

Она мимолетно подумала, не принадлежит ли Джонатан к тем не внушающим ни малейшего доверия взрослым, которые утверждают, будто школьная пора была лучшим временем в их жизни, но прежде чем она успела высказать свое мнение, ее мать изрекла:

– Он прав.

Джулия обернулась, изучила ее лицо, на котором появилось воинственное выражение, словно говорящее: «Что значит „Я не всегда такая“?» – и знакомое ей по тем эпизодам, когда мать, желая произвести впечатление на нового ухажера, лгала, будто регулярно ходит в церковь или «не особо интересуется» спиртным. Но на сей раз изменение в ее манере было только на руку Джулии, а кроме того, также благодаря незатейливой лести дополнительно расположило к матери нынешнего ухажера; как знать, может, и впрямь мать захотела видеть ее выпускницей?

– Это надо отметить, – сказал Джонатан, подойдя к Аните сзади, и та, обернувшись, подняла на него глаза.

– Принеси мою чековую книжку, – попросила она Джулию, не сводя глаз с Джонатана.

Позже она задастся вопросом, не подстроила ли это Анита, или, по крайней мере, не предполагала ли она, что в итоге все обнаружится. Джулия прошла по коридору в материнскую спальню и выдвинула ящик письменного стола. К наэлектризованному пластиковому футляру для чековой книжки прилип оторванный квадратик бумаги с каким-то газетным текстом; аккуратно загнутые края превратили его в крошечный прямоугольник длиной не более дюйма. Под звуки песни «Love Wars»[21] дуэта Womack & Womack, долетавшие из кухни, бумажка отделилась от футляра и полетела обратно в ящик. Зрелище получилось странное: мать Джулии, помимо всего прочего, не терпела беспорядка. Джулия решила, что это мусор, и уже собиралась смять бумажку в кулаке, но обратила внимание на мельчайший шрифт.

Она впитывала информацию с какой-то небывалой бесчувственностью, как будто убедила себя, что перед ней и в самом деле мусор, но очень скоро распознала аккуратные сгибы как работу матери. По тому краю, где газета некогда была загнута вверх, можно было определить, что это вырезка из «Дейли Сауттаун», а не из «Трибьюн», которую они приобретали в тех редких случаях, когда им для чего-то требовалось купить газету. Под доносящуюся из коридора джазовую музыку Джулия застыла на неопределенное время с желчью в горле, пытаясь догадаться, каким образом к матери попала эта вырезка. Почти шестилетней давности.

МАРИНИ, ЛОРЕНС М., 49 лет, житель Бервина, скончался в среду от осложнений, вызванных раком поджелудочной железы. Уроженец Сисеро, Марини был ветераном ВМС США и более 20 лет работал менеджером по производству в «Континентальной логистике». У него остались любящая жена Лоррейн (nee Лири) и две дочери, Синди и Эми.

Как в тумане, она отметила отсутствие диакритического значка в слове «nee» и опустилась на край маминой кровати, на аляповатый бордовый плед, который был куплен для дома на Уоштеноу и изредка служил ее отцу. Ее болезненно кольнуло то обстоятельство, что она никогда не знала отцовского второго имени. Возможные варианты не поддавались исчислению – Мартин, Марвин, Мелвин, Максуэлл, – равно как другое, отчего у нее участился пульс: что его настоящего имени она, может статься, вообще никогда не узнает. Неужели военно-морское ведомство никогда не располагало какой-нибудь базой данных?

Остальное дошло до нее через несколько секунд, в порядке возрастания очевидности: во-первых, приятное созвучие, хоть с диакритическим значком, хоть без: «любящая жена Лоррейн (nee Лири)»; во-вторых, весьма вероятное наличие у нее двух единокровных сестер, которых она в глаза не видела; далее: что, солгав одноклассникам, дабы вызвать сочувствие, она ненароком сказала правду о смерти своего отца, который действительно умер шесть лет назад, а до этого жил всего в получасе езды, причем до самой смерти, и оставил, помимо нее, двух дочерей, а ее, выходит, не существовало вовсе, как не существовало больше и ее ныне покойного отца. Встав с кровати, она прошлась вдоль матраса: по три размеренных шага туда и обратно. Синди и Эми. Слащавые имена, девчоночьи; оставалось только гадать, одобрил ли ее отец имя Джулия, чеканное, из трех слогов; был ли он рядом, когда она родилась; знала ли о ней его жена (его жена!); оставалось только гадать, как выглядел их дом и была ли у них книжка «Баю-баюшки, Луна»; оставалось только гадать – от этой мысли она вновь резко осела на кровать, – кому ранее принадлежали ее роликовые коньки: уж не другим ли его дочерям, настоящим, Синди и Эми, которые, вероятно, катались на них по улицам пригородного Бервина; оставалось только гадать, ходил ли он на их ученические спектакли и приобрел ли себе новую пару галош. Оставалось только гадать, как Анита узнала о его кончине и изменилась ли в тот день внешне; а Джулия – ей было одиннадцать лет, когда не стало отца, – видимо, ничего не заметила, списав все на переменчивый материнский нрав; оставалось только гадать, плакала ли Анита, которая, вообще говоря, никогда не плакала.

Не успела она опомниться, как вновь оказалась на кухне.

– Можно подумать, я не вбухала в эту школу ни цента своих денег, – бросила Анита и потянулась за чековой книжкой, но материнская ухмылка стерлась от зрелища бумажки, которую держала в руке Джулия.

Она могла бы принять самые разнообразные материнские реакции, как ей стало ясно несколько минут спустя, когда она уже сидела на тротуаре у дома, дрожа от холода… и, вероятно, от потрясения? На лице матери могли отразиться самые разные чувства, которые Джулия сочла бы приемлемыми: удивление, раскаяние или хотя бы сожаление от того, что ее поймали с поличным.

Вместо этого Анита качнулась, лицо ее осунулось от усталости и вина, а также (чего Джулия так и не смогла ей простить) – от нескрываемой досады.

– О господи, – выговорила она. – Вот только не надо, пожалуйста, валить все на меня.

Такая реакция отпечаталась у Джулии в мозгу (она это поняла, когда, слегка раскачиваясь, сидела на холодном бордюре) и не входила в число приемлемых, а потому она, признаться, не сдержалась и швырнула тот клочок бумаги в лицо матери, зацепив локтем одну из приготовленных Джонатаном тарелок с пастой и разбив ее о кухонный пол.

– Не валить все на тебя?

– Мы здесь не одни, Джулия.

– Наверное, мне лучше… – начал Джонатан.

– Нет, останься, – сказала Анита. – Джулия, сейчас не время.

– Он умер, – размеренно произнесла она.

– Я в курсе, – ответила Анита и тут же вызывающе добавила: – Меня тоже никто не оповестил. Его старуха-секретарша, которая всюду совала свой нос, прислала мне это уведомление через месяц после выхода газеты.

– Его нет в живых уже шесть лет.

– Я подумала,