Всё как всегда - Клэр Ломбардо

– А то у меня такое впечатление, что ты немного…

– Немного… что?

– Что тебе не стоило бы так налегать на вино.

Оцепенев, она разворачивается лицом к Аните, и малиновая вода струйкой стекает на пол.

– Ты шутишь?

Материнское лицо сохраняет мягкость, незлобивость.

– В этом деле нельзя терять чувство меры, – чопорно изрекает Анита, внезапно превращаясь в образчик светской назидательности. – В смысле… количества алкоголя.

– Тебе – да, определенно нельзя.

– У меня, между, прочим, за последние восемь лет ни капли во рту не было.

И хотя Джулию на миг захлестывает истинное счастье, радость за мать, гордость за мать, которая, видимо, совершила над собой огромное усилие, эти чувства сменяются одним-единственным, преследовавшим ее в далеком детстве, когда Анита обуздывала себя в угоду новому бойфренду: «Почему ради него? Почему только сейчас? Почему не ради меня?»

– Это не повышает твой авторитет, – говорит она. – Это ничто в сравнении с предыдущим полувеком.

А все потому, что ей, разумеется, совестно, ведь сама она никогда не напивается; ведь она усвоила, еще не научившись учиться, что не имеет права оступаться, когда видит, как рядом оступаются другие; ведь, если начистоту, ей-то позволительно разок-другой оступиться, разве нет? Ведь она злится на себя за эту нехарактерную оплошность, совершенную на глазах у матери, да к тому же злится на мать, по чьей милости вынуждена так рьяно защищать свою собственную линию обороны.

– Извини, что ты разозлилась, – говорит Анита.

– Надеюсь, ты понимаешь, что это не может считаться извинением?

– Не я тут слетаю с катушек, Джулия.

– Я уж точно не слетаю с катушек. Со мной никогда такого не бывало, поскольку мне никогда не дозволялось слетать с катушек. Не тебе являться сюда, чтобы меня судить, а потом уматывать, даже не подумав разгрести ту кучу, которую ты сама…

– У меня и в мыслях не было тебя судить.

– Я же слегка прибавила в весе, – напоминает ей Джулия. – И злоупотребляю спиртным.

– Откуда мне знать, какие привычки ты считаешь для себя нормой, Джулия? Я всего лишь отмечаю, что…

– Моя норма – это нормальные привычки, мама. Вся моя жизнь – в пределах нормы, вопреки твоим непрерывным усилиям. А выпила я лишь потому, что все твои посещения – целых два за двадцать пять лет – оканчиваются для меня катастрофой.

– Тебе, – с осторожностью произносит ее мать, – трудно принять вину на себя, ты это понимаешь?

– Я ничего такого не сделала. И не собираюсь брать вину на себя, поскольку не совершала дурного.

– Ну, начнем с того, что ты сбежала, – говорит Анита.

– Что-что? Я не сбегала. Я поступила в колледж и уехала на учебу, а это совсем не одно и то же…

– Я не о том, – перебивает ее Анита. – Хотя ты с большой радостью известила меня, что постараешься уехать как можно дальше.

– Но ты меня отпустила. Ты отпустила меня учиться и с тех пор даже не… Ни разу не дала понять, что тебе до меня есть дело.

– Вот как – значит, я тебя отпустила? – (Слыша в материнском голосе ядовитые нотки, она понимает, что все время сама нарывалась, выискивая узнаваемую злость под новыми декорациями.) – Разве так было дело, Джулия? Помнится, ты просто поставила меня перед фактом. Без обиняков заявила, что уезжаешь, – и уехала. Разве в моих силах было тебе помешать?

– Не воспринимай это буквально; для меня важны нюансы.

– «Нюансы»! – смеется Анита. – Я не сторонница той умилительной родительской педагогики, которую нынче исповедуешь ты, Джулия, располагая для этого и временем, и средствами. Я тебя кормила, одевала, растила, причем в одиночку, и у меня, согласись, оставалось очень мало времени для «нюансов».

Ей никогда не удавалось объяснить Марку, каково это: вызывать такую злость у близкого человека одним лишь фактом своего существования. Да она и сама почти никогда не позволяла себе оглядываться на те годы, вспоминать двойные стандарты матери; впоследствии она всеми силами старалась не допускать такой двойственности по отношению к собственным детям, сражалась с ней двадцать пять лет, пока любовь к сыну и дочке не обернулась поражением.

– Ты могла бы по крайне мере дать понять… тем или иным способом показать, что тебе не все равно, – говорит она. – Уеду я или нет.

Губы матери растягиваются в тонкую линию.

– Ты отчетливо дала понять, Джулия, что тебе не важно, как я к тебе отношусь и что о тебе думаю.

Она облокачивается на столешницу.

– Мне было семнадцать лет.

– В семнадцать лет ты стала взрослой. Достаточно взрослой, чтобы отдавать себе отчет в собственных поступках, – говорит Анита.

Джулия не может поверить, что они ведут такой разговор; не может поверить, что они в конце концов, хотя бы теперь, накануне свадьбы ее сына, затронули эту тему.

– Но недостаточно взрослой, чтобы… понять смысл этого слова.

– Это был мой долг? Растолковать тебе, что это значит?

– Твой долг заключался в том, чтобы понять… насколько все это сложно и как я… запуталась. Ты могла бы помочь мне… преодолеть этот ужас.

– Ты совершила подлость. С какой стати я должна была тебя утешать?

Она всегда знала, что позиция ее матери именно такова; она всегда знала, что эта цепь резких слов с острыми краями отражает выверенную – с точки зрения Аниты – версию событий, но впервые за сорок лет услышала, как мать произносит это вслух, будто льет расплавленный свинец ей в желудок.

– Здесь все в порядке? – На пороге появляется Марк. Она замечает, как напрягается в его присутствии мать – возможно, единственная личность на свете, у которой Марк вызывает нервозность. – Вас издали слышно, – мягко сообщает он.

Закатив глаза, мать без единого слова выходит из кухни.

– Ты как? – спрашивает Марк, и она хочет ответить: «Паршиво», хочет броситься к нему через всю кухню, но не делает этого и лишь кивает – только раз.

– Прекрасно, – отвечает она, и Марк еще один миг изучает ее, прежде чем кивнуть в ответ, а потом разворачивается и возвращается к гостям.

52

У Джонатана был раздолбанный джип с достаточно просторным задним сиденьем, чтобы перевозить на нем двух шоколадных лабрадоров, да еще вечерами устраиваться там же вместе с Джулией; бывали дни, когда он после уроков забирал ее из школы, и она шла к нему не торопясь, в робкой надежде, что это заметят одноклассники.

Они ездили гулять и просто кататься, а однажды занялись любовью на пне, как эльфы; Джонатан продолжал знакомить ее с малоизвестными рок-группами (что впоследствии расположило к ней Марка),