Всё как всегда - Клэр Ломбардо

– Напрасно мы с тобой… Поверь, Джулия.

– Хватит меня воспитывать.

– Садись, заброшу тебя домой.

– По-моему, ты меня уже забросил – дальше некуда, – сказала она, и на фоне этой неизбывной обиды, всех сожалений, одиночества, смятения и презрения к себе за то, кем она стала… а возможно, была изначально, на фоне твердого убеждения в своей порочности она с тех пор всегда, всегда носила в себе и эту фразу, жутко, жутко глупую, и этот стыд, который горел, считай, ярче всего остального.

* * *

После того разговора с Джонатаном она добиралась до дому на перекладных и во время обеих поездок держала себя в руках, потому как прикинула, что плач в автобусе сделает ее приманкой для всяких извращенцев, которых и без того хватало. Она старалась рассуждать без эмоций, заставляя себя дословно воспроизводить разговор с Джонатаном, но лишь проникалась таким тошнотворным стыдом, что вынуждена была оставить эту затею. Прижимая к себе рюкзак, она попыталась предугадать, что ждет ее дома.

Выгораживать себя перед матерью она не привыкла по той простой причине, что никогда не была склонна к дурному поведению. В детстве ее ругали за мелкие провинности, иногда шлепали, но в основном применяли психологические меры воздействия, совершали виртуозные подвиги пренебрежения, пытки молчанием или язвительное подавление характера. По большому счету ей вспоминался лишь один случай, когда мать действительно наказала ее за определенный проступок, и было это через несколько месяцев после ухода отца. Они направились в «Монтгомери Уорд» – как-то в дневное время мать потащила ее туда потому, что в новой школе требовалась форма, и, как помнилось Джулии, ей было тошно: за день она устала от новых знакомых третьеклассников, ее изводила боль в левом ухе и раздражали мысли о форме, которая оказалась не клетчатой, какую показывали по телевизору, а простецкого темно-синего цвета. Когда живешь бок о бок с другим человеком, трения неизбежны, и они с мамой реагировали друг на друга, как на погоду; в тот раз мама тоже досадовала, ее недоброе расположение духа сменилось еще более суровым, отчего она нетерпеливо дергала Джулию за руку и тянула по блестящему линолеуму мимо стеллажей с двухцветными туфлями к блузкам. На полпути к отделу чулочно-носочных изделий внимание Джулии привлек стенд с выкройками для шитья, и она сумела исподволь отделиться от матери, чтобы полюбоваться рядами глазастых, с осиными талиями мультяшных дам в нарядах леденцовых цветов; она смутно представляла, что это за товары, но, разглядывая их, не могла придумать ничего более желанного, приятного, ничего более гламурного на свете, чем эти дамы в платьях с квадратным вырезом или в брючках с высокой талией; вот бы развесить их у себя в комнате, рассуждала она, и даже принести одну такую красотку в подарок новой учительнице, у которой были улыбающиеся накрашенные губы и шикарные юбки. Джулия выбрала лучшую упаковку, с изображением зеленого мини-платья, и осторожно сняла ее с крючка.

– Боже! – Материнская рука неожиданно схватила ее за плечо и оттащила от стенда. – Ты что делаешь?

– Можно мне вот это? – робко спросила она, протягивая матери упаковку.

– Ну-ка, ну-ка… Нет, Джулия, нельзя! Сколько раз тебе было велено не отходить и оставаться у меня на виду? Господи. Ты хоть знаешь, что это такое?

– Бумажные куклы, – рассудительно ответила она.

– Это образцы для шитья платьев, – сказала мама. – А шить ты не умеешь, по моим наблюдениям.

Что именно за этим последовало, она не запомнила, но почему-то рухнула на пол, когда мама потащила ее назад к чулочным изделиям; ей запомнилось прикосновение к лицу чего-то прохладно-воскового, с запахом резины и тошнотворно-сладкой вонью попкорна, от которого ее чуть не вырвало; а заплакав, она поняла, что не может остановиться, и чем сильнее мама тянула ее за руку, тем громче она ревела, все громче и громче, пока не создалось впечатление, что без этого никак: у нее болело ухо; ей хотелось заполучить несколько бумажных кукол; она ненавидела, когда мама так на нее цыкала; а вдобавок чем больше плачешь, тем невозможнее остановиться, и это было почти что хорошо – все равно как расчесать до крови комариный укус. Она смутно помнила, как мама швырнула на первый попавшийся стул всю охапку форменной одежды и подхватила Джулию под мышки, а другие покупатели глазели, как она несет дочь к выходу на парковку.

На пути к машине Джулия выпустила пар и утихла. У нее не было привычки закатывать истерики. Щелкнув ремнем безопасности, она откинулась на подголовник и прикрыла горячие, разъеденные слезами глаза. Только с началом движения она заметила, что мать не раскрывает рта, не испепеляет ее враждебным взглядом и ни на полдюйма не поворачивает голову в ее сторону. Далеко не сразу до нее дошло, что это одна из тактик Аниты – наказание через полный игнор, но тогда она лишь нутром чуяла: поездка в мертвой тишине, не нарушаемой ни воплями радио, ни мамиными комментариями в адрес умственно отсталых водителей, – это не к добру.

– Мам? – окликнула она. – Прости. Ну прости. Я не нарочно.

Неотрывно глядя через лобовое стекло, мать почти лениво моргала. Они мчались по трассе, и молчание давило Джулии на уши; ей тогда казалось, что в этом таится некое предчувствие: вдруг мама никогда больше не заговорит и они до конца своих дней будут жить молча, а все по ее вине – потому, что она совершила, пусть даже не нарочно, какую-то глупость, ну, так уж получилось, и ей не давало покоя, что она все разрушила своей дурацкой выходкой – просто от усталости.

Она ничего не могла с собой поделать: ее опять душили слезы, а материнское молчание вроде как становилось громче, и раздражение прорывалось наружу ядовитыми выплесками.

– Мам, – повторила она, а потом совсем отчаянно, – мам!

Включив поворотник, мать медленно свернула на незнакомую улицу и на полпути к жилому кварталу остановилась у обочины. Не глядя на Джулию, она протянула руку мимо нее и толкнула пассажирскую дверь.

– Пошла вон.

– Где мы?

– Кому сказано?

– Мама. – В ней жидкостью заплескалась паника.

– Вон из машины, – отрезала мать, и вроде бы всерьез; Джулия отстегнула ремень и вылезла.

Захлопнув за ней дверцу, мать отъехала от обочины, а Джулия словно бы наблюдала со стороны, как чья-то мама уносится прочь и оставляет ее перед чужим особняком с хризантемами в больших вазонах по обеим сторонам от входа; все это происходило словно бы с чужой, обутой в двухцветные туфли девочкой с мокрым от слез лицом и с больным ухом –