Всё как всегда - Клэр Ломбардо

И Анита вдруг просветлела лицом от чужой неприятности так, как, понятное дело, не просветлела бы от дочкиных побед.

– За что ее выперли?

– Точно не знаю. Она вечно опаздывала.

– Это та уродина, да? С косичкой?

– Зачем ты так?

– А что, разве я не права?

– Она не всегда ходит с косичкой, – уступила Джулия, и Анита захихикала.

Через считаные месяцы Джулии предстояло обрести новый дом – в общежитии, в одной комнате с умницей-соседкой и без телевизора, который показывает дурацкие местные новости; питаться в столовой, а не из картонной коробки, и общаться с людьми, которые привыкли обсуждать насущные вопросы, а не предаваться мелочному злорадству по поводу чужих неудач.

– Я просто констатирую факты, – сказала Анита с ехидной улыбкой. – Совсем не зазорно так говорить, потому что на физиономию она – точь-в-точь мерзкий выродок с коробки хлопьев, как там его…

– Граф Чокула, – подсказала Джулия, потому что это была чистая правда, и мама засмеялась, и сама она тоже засмеялась, чувствуя, как на глаза наворачиваются нежданные горячие слезы оттого, что через несколько месяцев они с мамой больше не будут такими, как прежде, и от этой мысли ее охватывало волнение, смешанное с неизбывной тоской.

После ужина она вышла на улицу – по ее словам, просто размяться, и ее окликнула Анита с поручением купить пачку «Уинстона». Брела она с притворной беззаботностью, нога за ногу, сунув руки в карманы. И только в одном квартале от «Мистера Джи» позволила себе перейти на бег и вскоре оказалась у будки таксофона. Прежде чем снять трубку, она огляделась по сторонам.

Он ответил на третий звонок; где-то на заднем плане тявкал один из его псов.

– Хочу тебе кое-что рассказать, – зачастила она. – Можно поделиться с тобой хорошей новостью?

Когда он спросил: «А в чем, собственно, дело?», в его голосе послышались жесткие нотки, и Джулия запаниковала, потому что не была уверена, что сможет вытерпеть от Джонатана ту же бесчувственность, из-за которой только что сбежала от матери.

Но как только она ему рассказала, он так завопил, что ее рука инстинктивно отдернула от уха трубку, а псы залаяли уже в два горла, и ее разобрал смех – это был выброс всей той эйфории, которую она душила в себе за ужином, той улыбки, которую подавляла, шагая к магазину по тускло освещенному закоулку Блэкстоуна.

– Йес, черт побери! – воскликнул он, и еще: – Так и должно было случиться! – А потом: – Обалденно горжусь тобой, Джулия; ничего, что я так выражаюсь?

И она просияла в полной уверенности, что освещает собою весь квартал. Иногда она фантазировала, как мать подслушает один из их разговоров, в котором добрые чувства ее бойфренда будут адресованы Джулии.

– Спасибо, – ответила она, и еще раз: – Спасибо, Джонатан, – а потом: Да нет, конечно, – и с радостным головокружением уперлась лбом в плексиглас телефонной будки, фосфоресцируя, гордясь, гордясь, гордясь. – Все нормально, очень даже хорошо.

Их связь длилась уже более двух месяцев. Только гораздо позже, много-много лет спустя после того вечера, когда она купила матери сигареты и вернулась домой, неся с собой его тайную радость, которая все еще билась у нее в груди, до нее дошло, почему он вначале занервничал: не иначе как подумал, что она звонит сообщить ему о своей беременности.

51

Когда она идет на кухню готовить к подаче десерт, мать следует за ней по пятам. Хотя Джулия чувствует ее присутствие и втягивает ее запах, одновременно знакомый и чужой, новый запах мякоти кокоса и детской присыпки, с нотками аниса и сигаретного дыма, она не отворачивается от столешницы, на которой взбивает миксером густые сливки.

– Я и не знала, что у тебя такие кулинарные наклонности, – говорит Анита.

– Ну откуда тебе это знать?

– Ужин был объедение.

– Спасибо.

– И волосы у тебя уложены красиво.

Заслышав эту монашескую благосклонность, исходящую от матери, Джулия оглядывается через плечо.

– Спасибо тебе, – говорит она, заподозрив неладное.

– Ты слегка прибавила в весе?

Теперь Джулия разворачивается к ней лицом.

– За восемнадцать лет? Представь, да, возражать не стану.

– Я вовсе не хочу… А спросила потому, что тебе, я считаю, идет. Ты пышешь здоровьем, уж поверь. В детстве ты была такой худышкой. Помню, кто-то из соседей на Пятьдесят четвертой спросил, нет ли у тебя цинги.

Наблюдая за вращением венчика, Джулия спрашивает:

– А дети Маршалла в курсе, что вы женаты?

Мать вздыхает.

– Джулия…

– Нет, я серьезно: они знают?

– Лапушка, прошу тебя.

Ласковое обращение, кажется, тревожит их обеих; Джулию коробит, что ее мать столь же легко расточает нежности детям четы Торрес. Она даже не помнит, чтобы к ней – по крайней мере, до знакомства с Хелен Руссо – кто-нибудь обращался «лапушка», да еще с такой неподражаемой, досадливо-материнской интонацией.

– Думаю, мое удивление вполне естественно. Ты же никогда не считала меня такой важной персоной, чтобы…

– Ты тут вообще ни при чем, – говорит Анита. – Мы почти никому не говорили, да и расписались в основном по налоговым соображениям, но тебя это никоим образом не касается.

Это ранит больнее, чем можно было ожидать. Джулия вновь поворачивается к миксеру.

– Ну и правильно, – говорит она вслух. – Наверное, так и надо.

– Я что хочу сказать, Джулия: это не тот тип отношений, который существует у нас с тобой. Когда ты в последний раз делилась со мной тем, что происходит в твоей жизни?

– Я достигла рубежа падения эффективности, – отвечает она, – когда начинаешь понимать, что собеседница в девяносто седьмой раз проявляет полное равнодушие к твоим словам.

– Мне обидно, что ты так считаешь, – говорит Анита.

– До чего же искреннее чувство, – парирует Джулия. – Без всяких конъюнктурных соображений.

– Ой, Джулия, сейчас, вообще-то, не время…

– Согласна: сейчас не время, – говорит она. – Заметь: я с этим согласна, хотя, похоже, именно ты всегда решаешь, когда наступает подходящее время.

Анита долго молчит; повисает такая тишина – перебродившая, шипящая от ярости, – которая страшно нервировала ее дочку в детстве.

– Восприятие, – говорит наконец она, – странная штука.

– Господи, опять, – выдыхает Джулия. – Ладно, мама. – Она идет к холодильнику, но чувствует, что Анита не сводит с нее глаз. – Что-то еще?

И тут же раскаивается, что перешла на такой тон: не столько язвительный, сколько, по ее ощущениям, театральный и капризный, как у ее собственной дочери-подростка.

– Да нет, просто зашла узнать, не нужно ли тебе помочь с десертом.

– Нет, не нужно. – У нее напрягается нижняя челюсть. – Спасибо.

Вызывающе, если не зверски она