Всё как всегда - Клэр Ломбардо

Именно в этот момент Джулия замечает на левой руке матери изящное кольцо, серебряное с опалами, и чувствует, как распространяется по костям запястий холодная, твердая уверенность, и понимает это тоже (когда-то она очень хорошо знала свою мать), прежде чем взглянуть на левую руку Маршалла и увидеть на ней выпуклую полоску, похожую на гематит. Это, возможно, ничего не значит: на руке у Маршалла также есть нечто вроде пенькового браслета, а в ухе – серьга-обруч, но Джулия почему-то уверена, что это не зря.

– Как вы познакомились? – спрашивает она и тем самым, хотя не собиралась этого делать, останавливает застольную беседу.

Родственники Санни зябко жмутся друг к другу и смотрят на нее пятью расширенными, изумленными парами глаз.

– Я имею в виду… – говорит она и бросает взгляд на Марка, сожалея, что в этот момент чувствует себя такой одинокой; он недоуменно поднимает бровь. – Извините. Мама, я о вас с Маршаллом. Мне просто интересно, как вы повстречались.

Мать долго смотрит на нее, прежде чем сказать:

– Через друзей.

У той матери, которую она помнит, друзей никогда не было, что и усугубило сейчас внутреннюю напряженность Джулии, заставило ее насторожиться: прежде ведь рядом почти никогда не было ответственного, надежного взрослого, способного заполнить пробелы; рядом почти никогда не было другого взрослого – точка. Они вечно были вдвоем, Джулия и Анита, обе слишком юные, чтобы хоть в чем-то разбираться.

– Давно вы вместе? – спрашивает она, и Маршалл ей улыбается, непринужденно обнимая Аниту за плечи, а металлический браслет невинно поблескивает в огоньках свечного пламени.

– В следующем месяце четыре года будет, – говорит он и, судя по его тону, считает, будто она уже знает об их браке.

У него есть все основания полагать, что Анита три июня тому назад рассказала Джулии о своем предстоящем замужестве, да и отчего было не рассказать: ведь Джулия – ее дочь, а когда собираешься с кем-то связать свою судьбу, естественно предположить, что ты как минимум известишь о грядущем событии свою дочь, если, конечно, не считаешь ее недостойной такого доверия, если только не надумала оставить ее в неведении.

Ей интересно, как выглядит их дом. Ей интересно, как они вместе проводят свободное время. Ей интересно: присутствовали на свадьбе его дети или нет, любят ли они ее маму и отвечает ли она им любовью. Ей интересно, договорились ли они вести трезвый образ жизни или уже были трезвенниками, когда познакомились, – это еще один рубеж, который мать прошла без ее участия, еще один пункт, по которому ей не дозволено удивляться или собственничать, хотя такая модель поведения сыграла свою роль в формировании ее нынешней натуры, которая отказывалась верить во что бы то ни было до встречи с мужчиной, показавшим себя заслуживающим доверия, а быть может, еще позже, когда она была комком нервов, этакой душнилой.

– Время летит, – сухо произносит Анита.

– Но до вас двоих нам далеко. – Маршалл кивает на Джулию, и на миг ей кажется, будто он имеет в виду ее и Аниту, но тут рядом раздается голос Марка.

– У нас в сентябре будет двадцать шесть лет, – говорит он, но на нее не смотрит, и тон у него немного напряженный, а когда он заводит историю с парковочным счетчиком, она думает, не почудилась ли ей отчужденность в его голосе, как будто «эти двое» могли быть кем угодно.

50

Письмо из Северо-Западного университета доставили вечером в апрельскую среду, когда, отработав смену в аптеке, она вернулась домой, где пахло замороженной пиццей, отправленной в духовку; под звуки доносившихся из гостиной вечерних новостей канала WGN мать снимала с дивана постельное белье в стирку. Джулия сразу же отнесла уведомление к себе в комнату, чтобы там вскрыть конверт; еще не захлопнув дверь, она пробежала глазами первую строку одновременно со щелчком задвижки, а когда прочла второй абзац, насчет стипендии, опустилась на колени, чтобы успокоиться. Стипендия покрывала не все расходы, но была к этому близка, так что поступление на первый курс выглядело вполне реальным. Ей хотелось кричать, хотелось делать все то, что принято делать на радостях, но она не могла вспомнить, когда в последний раз хоть чему-нибудь радовалась.

– Ужинать, – позвала мама, и она, разгладив сгибы письма, перечитала его дважды – для верности.

Ей подумалось (в последнее время она позволяла себе подобные мысли не потому, что они свободно всплывали на поверхность ее душевной организации, а потому, что знала: они вызовут раздражение матери), как здорово было бы поделиться с отцом, сообщить, что она получила престижную стипендию для обучения в Северо-Западном университете.

Ее не удивило, что после прочтения его некролога все почти сразу разложилось по полочкам. Анита всегда отличалась впечатляющей способностью держать удар; похоже, мать считала – и всегда утверждала в открытую, – что дочка недостойна ее возмущения, ее обиды, ее смятения, а потому просто отказывалась признавать эти чувства, держала их на голодном пайке, и через несколько дней такого существования мать и дочь возвращались к привычному ритму их общего быта. После того вечера Джонатан стал появляться все реже, а когда оказывался рядом, Джулия обычно исчезала с глаз долой.

– Иду, – откликнулась она, аккуратно сложила письмо втрое, спрятала его в блокнот, удостоверилась, что оно не испарилось, и только потом отправилась в гостиную. Пицца уже стояла на столе, вместо сервировочного подноса мать использовала сплющенную коробку, а Том Скиллинг предсказывал небольшой дождь. Прихватив ломтик пиццы бумажной салфеткой, Джулия свернулась калачиком в дальнем от матери конце дивана.

– У меня хорошие новости, – сказала она и тут же об этом пожалела.

Мать определенно была не в настроении, точнее, в своем обычном настроении, не допускающем ни малейшего великодушия; мать не выносила чужого счастья, даже если «чужой» оказывалась ее родная дочь. Джулия могла только воображать, как выглядит мама, которая заставляет себя выходить из этого состояния ради своего ребенка, но ей досталась совсем не такая мать: она не желала делать над собой усилий и только бросила на нее равнодушный косой взгляд поверх дивана.

– Ну, что еще?

Считаные минуты назад Джулии было немного грустно оставаться наедине с доброй вестью – это было даже печальнее, чем оставаться наедине с недоброй вестью, но хуже всего было бы поделиться с матерью и получить какой-нибудь вялый отклик; она не могла допустить, чтобы такой момент был испорчен.