Всё как всегда - Клэр Ломбардо

привыкла к ощущениям последних недель, к непрошеному влечению, которое перевешивало едва ли не все остальное и накатывало на нее в самые неподходящие моменты: посреди каких-то встреч, в поездах. С этим лишь отдаленно мог соперничать единственный отрезок ее жизни, который пришелся на последние школьные месяцы, и ее тревожила эта установившаяся у нее в голове связь такого темного времени с радостным, невинная живость ее второго триместра, затененная предшествовавшей тьмой и плохо управляемым желанием.

Марк обнял ее за пояс и привлек к себе.

– Ты даришь мне такое счастье, Джулс, – заговорил он, и Джулия вгляделась в его лицо: эти морщины в уголках глаз, неповторимость его пристального взгляда, любовь, разлитая по всем его чертам – и ведь ей это досталось по праву, не так ли? Разве не заслужила она и эту радость, и этого мужчину, который смотрел на нее так, словно никогда не видел никого лучше, этого мужчину, который стал отцом ребенка, чье временное пребывание у нее внутри, в настоящий момент, посреди магазина садово-огородных товаров «Фрэнкс», лишало ее рассудка от желания?

– Откуда все это? – спросил он.

– От меня, – ответила она, и у нее перехватило горло.

– Мм? – Этот звук жужжал ей в шею. Она тряхнула головой, и Марк отступил назад, чтобы на нее посмотреть.

– Ух ты! Ух ты! Ух ты! – поразился он, увидев, как сияют ее глаза, и это ее насмешило.

У нее были нормальные выходные в середине нормальной беременности от нормального мужа. Невероятно, но факт: в ее жизни наступил застой.

– Я в порядке, – сказала она и в доказательство поцеловала мужа, а потом еще раз, крепче.

Рядом кто-то кашлянул: мимо них проталкивалась возмущенная женщина постарше, извиняясь таким тоном, будто извиняться должны перед ней. Да и то сказать, их парочка, с животом и телячьими нежностями, перегораживает проход к лейкам. Марк толкал тележку одной рукой, а другой обнимал ее за талию. Она еще крепче к нему прижалась, и они неуклюже прокладывали себе путь по проходу, и ей пришла в голову мысль о том, как они выглядят, такие самодовольно умиротворенные; а потом она подумала еще кое о чем; разворотом кисти руки направила тележку влево, набирая скорость, чувствуя на себе его взгляд – «Джулс, куда мы?» – и, слава богу, в этом месте имелся просторный, рассчитанный на одного человека туалет; через несколько месяцев ей придется радоваться наличию пеленального столика, но в тот день она все же испытала облегчение, когда удалось запереть за ними дверь.

– Иди сюда, – позвала она, возясь с лямками комбинезона, и оцарапала левую грудь, отчего слегка захныкала.

– Ты серьезно? – неуверенно спросил Марк, но все еще целуя ее.

– Осторожно, – предупредила она, и он аккуратно опустил ее на раковину, а она старалась не думать о том, как все здесь непристойно: запах лимона и нашатырного спирта, что-то зловещее под поверхностью.

Она суетилась над его молнией, пока он за ней наблюдал, и что-то светилось в его лице: эта знакомая возмущенность, эта знакомая любовь, это знакомое непонимание ее спонтанности. Она опустила руку себе между ног, уже в секундах от оргазма, почти не нуждаясь в муже.

– Эх, черт, – сказала она.

И тут она это увидела, всего лишь на секунду: что-то в его глазах, дерзнувшее выйти за пределы точки возмущения, удивление, находящееся от радости дальше, чем от смятения, и ее пронзил мгновенный стыд, который разлился до коленных чашечек, острое осознание своей собственной странности, край ее вновь обретенной эйфории, которая не походила на то, как это должно быть; она была не ласковой Франсин, бережно обнимающей свой живот в поле, а какой-то дикаркой, бесстыжей, лишенной материнских чувств. И хотя это явно не останавливало ни его, ни ее – мало что могло бы их остановить, да ничто не могло бы; просто все это вытворяло ее тело; она ничего не могла с этим поделать; она не лишилась рассудка – это выражение его лица сохранится на последующие месяцы, на последующие годы, все более там осваиваясь, а Джулия все больше и больше к нему привыкнет, примет его как факт, просто как часть порядка вещей.

* * *

В машине, со свистом летевшей в роддом по Лейк-Шор-драйв, она размышляла, не открыть ли пассажирскую дверцу и просто вывалиться. Когда они приехали, Марк стал прогуливаться вместе с ней туда-сюда по жутковатым, затемненным коридорам, а она время от времени останавливалась, чтобы на него напуститься и один раз – чтобы извергнуть рвоту в мусорное ведро, впопыхах доставленное с сестринского поста. Она заставила себя примириться с тем грустным фактом, что сейчас ей требуется видеть рядом с собой либо отца, либо мать – хотя бы одного из этих двух человек, которые знали ее такой же крохой, как младенец у нее в животе, ну, или кого-нибудь другого, знавшего ее, когда она была меньше, чем сейчас; на худой конец – вообще кого угодно, способного ее успокоить; она чувствовала, что ей давно это причитается, и по праву, особенно в данных обстоятельствах: когда велась называемая родами атака на все эмоции, на потолочные лампы и на голос мужа, пытающийся привести ее в чувство, и на запах собственного пота, и на примечательную, терпимую боль. Ей предлагали разные медикаменты, но она твердила «нет», отвергая все болеутоляющие средства, даже эпидуральную анестезию, вопрос о которой медсестры поднимали не один раз.

– Раскрытие идет несколько медленнее, чем мне бы хотелось, – заметил акушер, чья рука находилась внутри ее влагалища; к этому доктору она не питала особого расположения – просто он в тот день оказался на дежурстве, подменяя ее любимого врача, который, как выяснилось, улетел в Ангилью.

– И мне бы хотелось ускориться, – выговорила она с зубовным скрежетом, невзирая на продолжение осмотра.

– Я склоняюсь к применению стимуляции, чтобы нам с вами сдвинуться с мертвой точки, – проговорил он. – Скажите, в вашем семейном анамнезе есть случаи гипертонии?

– Понятия не имею, – ответила она, бесясь от досады на докторском лице и от собственной медлительности, а также от полного своего неведения в том, что касалось основных фактов из жизни родителей, – где уж тут знать, с какой силой в их телах течет кровь. Она ненавидела полный сочувствия пульс в ладони Марка, сжимающей ее руку, и медсестру в одежде для хирургической операции с портретом Снупи, которая рукавом кофты вытирала доску сухого стирания, готовясь к сдаче дежурства; при этом все они так или иначе делали свое дело, а Джулия почему-то нет.

Вопреки ее неведению в вопросах наследственности, врач, по всей видимости, все же решил продолжать, поскольку