Всё как всегда - Клэр Ломбардо

бы сомневался? – оказалась в числе тех женщин, которые залетают с первого раза, хотя в течение многих лет обращалась со своим телом как с чужим, несмотря на свое исковерканное детство, и дурной пример родителей, и отсутствие понимания того, что значит быть взрослой.

С каким-то отвлеченным любопытством рассматривала она тест на беременность, как будто нашла его в чьей-то мусорке. Подозрения длились более недели: тянущее чувство в тазовой области и дискомфорт в животе, раздражительность и непоколебимое ощущение подступающих рыданий в самой заштатной ситуации. Поэтому, хотя полосы на стерженьке ее не удивили, они все же всколыхнули в ней подобие восхищения, приправленного страхом.

Она проглотила обиду, когда ее мать, сославшись на нужды престарелого соседа, которого, по убеждению Джулии, не существовало в природе, не приехала к ней на свадьбу. Она и раньше проглатывала почти все, что имело отношение к матери, и продолжала делать то же самое в течение всего первого года своего замужества. Однако же в теплую июньскую среду, когда она проверила тест и потом на несколько минут застыла на краешке ванны, опустив голову между колен, ее почему-то дернуло набрать не рабочий номер Марка, а тот, что был записан на приклеенном к дверце морозильника стикере.

Усевшись на кухонную столешницу, она слушала гудки. Ей даже стало интересно, можно ли считать физиологической нормой такое состояние, при котором сердце выскакивает из груди. Когда Анита ответила, Джулия безуспешно попыталась сделать глубокий вдох.

– Привет, – выдохнула она. – Извини.

– За что?

– Это Джулия.

– Я догадываюсь.

Потянув за нитку на своих обрезанных шортах, Джулия представила, что ей опять шестнадцать лет и что этот разговор, сопровождаемый посасыванием фруктовых льдышек «Оттер попс», ведется у них на кухне, в квартире на Пятьдесят второй улице, вперемешку со сплетнями о маминых сотрудниках из магазина «Доминикс» и с мерзкими подробностями скандала в отделе кулинарии или шашней замужней кассирши с кем-то из грузчиков. Скабрезные детали чужих судеб составляли то немногое, что вселяло в ее мать подлинную живость. При этом Анита понятия не имела, где живет и где работает ее дочка, а в предыдущем разговоре зазывала дочку «поплясать» на ее собственной свадьбе.

– Как дела? – спросила Джулия. – Я не вовремя?

– Да нет, – ответила ее мать. – У меня все пучком. В продуктовый ходила, только пришла.

– Что купила? – поинтересовалась Джулия.

Секундная пауза.

– «Что купила»? Продукты, что ж еще?

– Да, верно, – сказала она.

– А ты почему не на работе?

– Летом у меня по пятницам выходной.

– Везет же некоторым.

Джулия больше не стояла за стойкой бара, а в библиотеке работала по тридцать часов в неделю – на этом настоял Марк, когда начал прилично зарабатывать и вписал ее в свой страховой полис. Но матери удалось в считаные минуты превратить ее в ученицу средней школы, которая имела право трудиться лишь пару раз в неделю по полдня, но и тогда Анита проявляла врожденную способность выставлять ее лентяйкой.

– Да, мне повезло, – сказала Джулия с некоторым вызовом, о чем тут же пожалела: она явственно представила, как по ее жилам разливается токсичность, которая сразу просачивается в матку, и попыталась сделать успокоительный вдох.

– У вас там жарища? – спросила Анита.

– Есть немного, – ответила она. – Градусов двадцать шесть.

– Здесь тоже, – сообщила ее мать. – Прямо как в разгар лета.

– У нас теперь есть потолочные вентиляторы, – сказала она. – В нашей квартире.

Она знала, как принято у людей: сообщать невероятно банальные мелочи ради поддержания беседы в надежде на то, что собеседник хотя бы изобразит интерес. Марк болтал со своими родителями каждое воскресенье, а она диву давалась, насколько скучны подробности, которыми он делится, и насколько восторженно откликаются его родные на истории о техобслуживании автомобиля и дорожном строительстве: можно подумать, они сидели плечом к плечу вокруг костра в летнем лагере. На прошлой неделе он при ней рассказывал о незапланированной покупке: им попался пресс для расплющивания алюминиевых банок.

Она должна была бы предвидеть, что с ее матерью такой номер не пройдет, но гнула свое с каким-то отчаянным упорством. Ей думалось, что по прошествии столь долгого срока отношения между ними могут склониться в сторону меньшей странности и войти в русло взаимно уважительного перемирия, молчаливого согласия отсортировать прошлое и общаться на Рождество – хотя бы раз в два года.

– Буквально в каждой комнате, это потрясающе, – сказала она. – Если тут и бывает жарко, то лишь когда на улице настоящее пекло, но это все же лучше, чем ничего. Как-никак, есть циркуляция воздуха.

Ее мать на другом конце молчала. Джулия обдумывала, как бы описать расплющиватель для банок, но Анита ее опередила.

– Да ты в положении, – сказала она.

У Джулии сжалось нутро.

– Что-что?

– Скажешь, нет?

Неужели мать определила это по голосу? Неужели она знает ее лучше, чем давала понять? Распознала ли с другого конца линии смещение молекул – присутствие нового существа в теле дочери; и не в этом ли суть материнства – в умении обнаружить по телефону такую подвижку в теле твоего ребенка на расстоянии тысячи миль после десятилетнего перерыва?

– Как ты определила?

– Ничего я не определяла, – ответила Анита. – Просто я представить не могу, по какой еще причине ты бы вдруг стала мне звонить.

– Хотя бы поздороваться, – сказала она уклончиво.

– Так ты не беременна?

Она выдержала паузу.

– Нет, то есть да.

На купленной в аптекарском магазине раскладной свадебной открытке из серии «Драгоценные моменты», которую мать прислала через месяц после фактического события, красовались две слащавые фигурки вместе со стандартной выдержкой из Послания к коринфянам о том, что любовь терпелива и добра, и, хотя такое поздравление не сулило никакой искренности (ее мать не коллекционировала и не хранила эти жутковатые пучеглазые фигурки и, более того, насколько знала Джулия, никогда не открывала Библию), оно все же позволяло надеяться на какое-нибудь судьбоносное вложение, на частицу мудрости – замену живого присутствия Аниты. Но внутри был только типографский текст «С пожеланиями счастья на всю жизнь» – ни материнского росчерка, ни приписки, ни хотя бы приветствия. Джулия поспешила от нее избавиться, пока это не увидел Марк.

– Когда у тебя срок? – спросила мать, но это не тянуло на поздравление – это не тянуло вообще ни на что.

– Я только что сделала тест, – призналась она. («Тебе позвонила первой» – об этом она умолчала.) – Так что не уверена, но думаю, у меня сейчас… точно не знаю, наверное, семь недель?

Ее мать с минуту помолчала, а когда наконец высказалась: «Значит, где-то в январе», Джулия представила себе, как та произвела математические расчеты, отмечая числа галочками,