Всё как всегда - Клэр Ломбардо

Марк втягивает девицу в оживленный разговор о ее планах на лето, пока Джулия бегло обводит глазами зал. У пожарного выхода она замечает старейшую активистку попечительского совета, а потом вступает в беседу с Мелиндой Уолкотт, которая двадцать лет назад помогла ей в трудоустройстве.

В уме у нее не откладывается в качестве логической возможности факт присутствия еще и третьей женщины, с которой разговаривают первые две, хотя остальная часть зала уходит на задний план, а те трое попадают в четкий фокус. Ее мозг неповоротлив и упрямо отказывается связать узелки, которые соединяют одни неопровержимые данные с другими: вот древняя попечительница только что слегка подавилась канапе; вот Мелинда Уолкотт безуспешно похлопывает ту по спине, а третья женщина подозвала официанта и реквизировала у него пластиковый стаканчик шампанского, который со смехом передает древней попечительнице, наверняка сопровождая это шуткой о том, что сама она так и не вступила в Красный Крест, но кто-то же должен проследить за доставкой «Моэт IV» пострадавшим. Вот мальчик-подросток, играющий на контрабасе, только что очень-очень громко сфальшивил. Вот женщина, что позаботилась о шампанском (сияющая, с изящно накинутым шарфом) смеется так, что у нее приоткрывается шея… и оказывается, что это – Хелен Руссо.

– Дорогая?

Джулия вздрагивает от неожиданности; ей улыбается Марк, положив руку чуть ниже ее спины.

– Мы тебя потеряли, – говорит он.

Гаучо тоже улыбается, на щеках у нее играет намек на румянец.

– Извините, – говорит Джулия. – Извините, мне только что… показалось, что я увидела Джона Кьюсака.

– Тара мне сейчас рассказывала, какая ты замечательная начальница, – поясняет Марк.

– Вы такая неравнодушная, – застенчиво говорит Тара, чей румянец разгорается ярче. – Как вы… ну… насколько для вас существенно, чтобы мы отдавали должное материалу.

– Очень любезно с вашей стороны. – Боковым зрением Джулия все еще видит Хелен: колеблющееся синее пятно, похожее на водопад. – Разрешите, я вас покину? Всего лишь на секундочку.

Она даже не потрудилась выдумать предлог, но, к ее чести, не сказала «я сейчас жертвенно выйду через витражное окно», хотя такой вариант рассматривается ею всерьез. Она направляется к выходу, а затем, сделав маневр, поворачивается к грустному ассамбляжу коробок с вином и выстреливает себе через пластмассовый краник немного каберне.

– Джулия.

Она оборачивается, не успев сделать ни единого глотка. Ей памятен шарф на плечах у Хелен: оранжевый, шелковый, с орнаментом из серых и белых лошадок, и Джулия осознает (почувствовав на секунду страшное смущение, будто застигнутая в одном нижнем белье), что на ней похожий шарф, поменьше, с более абстрактным рисунком, нежно-голубой с темно-коричневым.

Хелен приветствует ее улыбкой, а потом целует в обе щеки, и Джулия узнает ее духи: лаванда, в которой странным образом отсутствует затхлость.

– Дважды за два месяца, – говорит Хелен. – Какова вероятность?

– Заоблачная, – отвечает Джулия, у которой редко ощущается такое сильное сердцебиение, как в этот момент.

– Должна признаться, – продолжает Хелен, – меня, вообще-то, зовут на такого рода мероприятия каждые пятнадцать секунд, но я их нынче почти не посещаю – мне даже с Питом бывало на них атомно скучно, однако это приглашение появилось в почте на следующий день после нашей с тобой встречи, когда ты припарковалась рядом с моим домом, и стечение обстоятельств было слишком интригующим, чтобы его проигнорировать.

Это с такой легкостью вырывается из ее уст, что Джулии даже не сразу приходит в голову смутиться; ее сбила с толку откровенность такого заявления: Хелен, стало быть, приехала сюда этим вечером лишь для того, чтобы с ней встретиться.

– Опаньки. – Хелен изображает, будто щелкает эластичной резинкой у себя на запястье. – Дети меня упрекают, что я слишком часто его поминаю. Окружающим явно не по себе.

Джулия хмурится.

– Не знаю, как от тебя можно требовать иного, – говорит она. – Когда люди… когда другой человек… когда он был…

– Моей жизнью, – подхватывает Хелен. – Моей половинкой. Спасибо, Джулия. Я не сомневалась, что ты поймешь. Вот видишь? Ты по-прежнему мудра не по годам. И уж всяко мудрее моих невесток.

– Мне так горько, – говорит она. – Повторюсь, Хелен, насчет Пита…

– Знаю, что так оно и есть, дорогая. Спасибо тебе.

И когда она смотрит в глаза Хелен, перед ней вдруг распахивается дверь, как это было в начале их знакомства, и возникает чувство, что она очень, очень давно знает эту женщину и что нет ничего такого, чего нельзя было бы ей доверить. За эту душевную щедрость она так до конца и не расплатилась.

– Как жизнь, Хелен? – спрашивает она.

Вопрос, который она не смогла задать в супермаркете; вопрос, который не так уж часто задавала и в те напряженные месяцы, которые они провели вместе двадцать лет назад.

– Ну, как сказать, – отвечает Хелен. – Сама понимаешь. – И пожимает плечами.

– Нет, серьезно, как ты поживаешь? – не отступается Джулия.

– Как я, серьезно, поживаю, – повторяет она, будто прокручивая в голове ответ, и стреляет коротким пристальным взглядом. – Серьезно, – говорит она, – первые несколько месяцев сразу после были худшими в моей жизни. А потом, незаметно, исподволь, плохое стало сменяться чем-то менее и менее плохим, и теперь я такая… какой в итоге сделалась на данный момент: в чем-то новая, в чем-то не слишком хорошая. Как только перестала надеяться на лучшее, дышать стало немного легче, поскольку я примирилась с тем фактом, что лучше уже не будет никогда. – У нее в глазах меньше тоски, чем в ее речи. – Честно, Джулия? Возможно, это звучит ужасно, но у меня… Это ты тоже поймешь. Бывают дни, когда я счастлива побыть в одиночестве. Когда меня поражает, что я ничем не обременена. Моя жизнь принадлежит мне, мои дни принадлежат мне. Я могу заниматься чем душе угодно, в любой момент. Однако в наказание за это я обречена… так сказать… взмывать к вершинам и ползти по равнинам. Летать я могу далеко и долго, но чем дольше благополучие, тем тяжелее падать. Думаю, это просто… физика. Если мне будет позволено смешать метафоры.

– Значит, после каждого падения…

– …тоска по Питу душит сильнее прежнего. Буквально каждый раз. – Хелен улыбается незнакомой грустной улыбкой. – Господи, угораздило же меня дожить до сей поры в одиночку. Как будто все кругом и без того недостаточно тягостно.

– Представить трудно, – тихо говорит Джулия.

– Ох, даже не пытайся, – отвечает Хелен. – К этому привыкнуть невозможно; я бы сказала, лучше оставаться в неведении как можно дольше.

– Я рада, что ты здесь, – говорит Джулия. – Нынче вечером я рада, что ты пришла.

– Несмотря на мое одинокое существование? Пожалуй, я тоже. – Хелен ей улыбается. – Почему ты тогда, месяц назад, не подошла к