Всё как всегда - Клэр Ломбардо

заставлял ее верить в нечто большое и высокое, в доказательство некоего божественного промысла, в вещественность любви. До знакомства с Марком она приучила себя идти по миру, готовясь к любым ударам и скрючившись, как бумеранг, для противостояния неизбежному предательству.

– Сам не знаю, – ответил он, что показалось ей и неожиданностью, и противоположностью оной, и Джулия отругала себя за глупость, за невзыскательную веру в нечто, существующее за пределами видимого и вероятного.

Он припарковался перед их домом и заглушил двигатель. Ни один из них не сдвинулся с места.

– Я не завожу семью, – наконец сказал он. – Дело, вероятно, в том, что я не могу представить себе на этом месте никого другого. Не потому, что не стараюсь. Ну, то есть стараюсь, но не слишком настойчиво. Нет, неправильно я выражаюсь. Если честно – нет, Джулс; я не стараюсь; не хочу стараться. Прости, что я тут столько всего… наговорил. У меня не… короче, прости.

Она бестолково возилась с замком автомобильной дверцы. Дальше события могли пойти по одному из двух путей. Она чувствовала, что полностью владеет собой, но не была уверена, радует это ее или огорчает. Она придвинулась поближе к нему.

– То есть ты, строго говоря, остепеняешься, – говорит она. – Мы все так поступаем, всегда, в некотором смысле, разве нет?

– Это довольно циничный способ…

– Цинична я сама, – возразила она. – Циничны те, за кого ты вписался.

– Так и есть, – наконец проговорил он.

– Но суть в том, что я не хочу, чтобы ты когда-нибудь затаил на меня досаду в связи с созданием семьи.

– Я никогда не говорил, что…

– Я только не хочу, чтобы это над нами довлело. Если в наших отношениях это просто признанный факт, тогда отлично. Но я не хочу, чтобы через год или через двадцать лет всплыло, что ты все это время таил в себе какое-то там… мученичество. Меня спасать не надо. Не надо делать мне одолжений.

– Я не делаю тебе одолжений.

– Увидим.

– Джулс, я не могу понять, чего ты пытаешься добиться своими…

– Пытаюсь выровнять наше игровое поле. Ты не против? Только честно. Не в силу обстоятельств, или синдрома сожаления, или за неимением лучшего. Говори прямо, Марк. Господи. Я смогу это принять. Ты хочешь быть со мной?

Те слова, которые ей, как считается, положено было бы желать от него услышать, отличались от тех, которым она бы поверила: «Больше, чем с кем угодно другим. Больше всего другого».

– Уверен на девяносто восемь процентов, – сказал он, – а это для меня максимальное приближение к ста процентам в отношении чего-либо жизненно важного.

Тут захлопнулась одна дверь, принято решение забыть истекший час, поскольку стало ясно: она боится остаться без него.

– В таком случае моя интуиция подсказывает, – объявила она, – что от добра добра не ищут.

– Моя – то же самое, – подхватил он, и между ними возникло ощущение некоей взрослости, реальности этого обоюдного убеждения, что лучшее – враг хорошего, да и где оно – лучшее?

Джулию затрясло; приятного в этом было мало – вот оно, волнующее следствие риска. Она думала о Франсин в ее детской, в ее нелепом огромном доме; думала о Марке, который высидел весь ужин и прожил все предыдущие месяцы и, как она осознала, возможно, все время, прожитое ими вместе, понимая: он хочет того, что имеют они. И она подумала о себе, дико неуместной, нелепой чужачке, которая не понимает правил; она подумала о своей жизни до встречи с ним и о своем щемящем одиночестве. Она не знала тогда, не могла знать, как сильно ей начнет не хватать этого одиночества, как она будет его вожделеть; она не знала тогда, что порой у нее будет возникать желание вернуть эту скудную, неосложненную жизнь, проживаемую полностью на ее собственных условиях. Она знала только Марка, и сам факт его существования был милосердной добротой: некто в море пустоты. Он обнял ее одной рукой; она уткнулась лицом ему в грудь.

– Хорошо, – прошептала она. – Давай поженимся.

33

В машине по пути на ежегодное мероприятие для спонсоров библиотеки они с Марком молчат. Джулия поглощена бурным обменом эсэмэсками с Альмой: та просит разрешения взять их «субару», чтобы провести выходные в пляжном домике родителей Марго и тем самым избежать посещения выпускного бала, который, решила она, ниже ее достоинства. Недавно они с Марком, не желая отказывать дочке ни в чем, опять стали ходить вокруг нее на цыпочках, потому что оба ее и жалеют, и побаиваются, но доверять ей машину – это перебор: их ребенок помчится по автостраде I-94, где с одной стороны озеро, а с другой – Индиана.

«Прости, – пишет Джулия, – но мне будет тревожно».

И тут – телефонный звонок: экран заполняет детское фото Альмы в очках для плавания. Из колонки в машине Марка гремит ее возмущенный и совсем не детский голос:

– Мам, я с тем же успехом могу погибнуть в ДТП, сдавая задом с подъездной дорожки.

– Этот довод не в твою пользу, Алли.

– Ты же не возражала, когда я сидела за рулем всю дорогу из Айовы.

Джулия умалчивает о том, что тогда они, по крайней мере, разбились бы вместе.

– В эти выходные «субару» понадобится нам с Беном, – вставляет свое слово Марк.

Помощь приходит с неожиданной стороны: этот несуразный, придуманный Брейди Граймсом мальчишник: Марк с Брейди и Бен с Ноем отправляются в десятимильный велопробег до пивоварни на границе с Висконсином.

– Велосипеды и алкоголь, – заметила Джулия, когда Марк ей сказал. – Откуда ждать опасности?

Теперь она рада этому предлогу.

– Жаль, – говорит она. – Хотя я так или иначе говорила «нет».

– Ты можешь хотя бы притвориться, чтобы не выдавать своего злорадства? – спрашивает Альма. – Господи, мам, какая же ты вредная.

– Золотце, – отвечает она, но за этим обращением следуют три тоскливых гудка прерванного разговора: Альма бросила трубку.

– Очень тяжело, – произносит Джулия, – когда тебя обожают до безумия.

Но Марк слышит обиду в ее голосе, она в своем репертуаре: уходит в сторону, и он протягивает руку, чтобы дружески потрепать ее по плечу.

* * *

Мероприятия по сбору средств для нужд библиотеки всегда представляют собой чуть теплящиеся полуголодные тусовки, где подают вино из коробок и сыр воскового вкуса; чей-нибудь ребенок-тинейджер нервно терзает какой-нибудь струнный инструмент. Джулия не может вспомнить, как зовут молодую женщину, с которой сейчас разговорились они с Марком. У нее есть свои обозначения для вечно меняющихся стажеров: Нарочито Серьезное Лицо Слушателя; Надуманные Пищевые Ограничения; Внезапно Прорезавшийся Феминизм, – а эту