Всё как всегда - Клэр Ломбардо

которой они с Марком лишь робко прохаживались, а Джулия слегка обижалась на Брейди и Франсин за то, что те выдвинули этот вопрос в основную повестку дня, но Марк, будучи нормальным человеком, воспринял последовавший в два часа ночи телефонный звонок Брейди с подобающей радостью и на следующее утро потащил Джулию в роддом с заездом по пути в магазин подарков.

– Пытаешься их соблазнить? – спросила она, наблюдая, как он, раздираемый сомнениями, выбирает букет роз, и, когда увидела, как он сник (господи, какой же он милый; его положительные качества сияли особенно ярко на фоне полного отсутствия оных у нее самой, как у старой колымаги, припаркованной рядом с новым авто), мягко направила его к гвоздикам.

В больничной палате Джулию охватила странная ревность, ревность как к новорожденным, так и к Франсин: к новорожденным – за то, что из-за них Марк принялся мило и кокетливо ерошить себе волосы, а к Франсин – за то, что та устало и снисходительно улыбалась всем присутствующим, подобно безмолвному богатому ангелу. Марк, держа на руках младенцев, выглядел одновременно взволнованным и абсолютно умиротворенным, а Джулии было почти неловко находиться в палате, будто бы она зашла только вынести мусор, тогда как все остальные ликовали от небывалой, сокровенной радости.

– Они прекрасны, – сказала она в полной уверенности, что будет уличена в равнодушии.

В ней определенно был некий дефект: эта полная неспособность радоваться в однозначно радостных ситуациях. Но в данный момент ей не нравилось то, что подразумевала под собой тихая радость Марка. Ей не нравилось, что ее просто по факту существования заставляют чувствовать себя дефективной.

– Ты выглядела прелестно, когда держала этого младенца, – сказал ей позже Марк, когда они шли к Красной линии.

Он выглядел по-настоящему счастливым; его рука в ее руке, пожатие которой несло столько надежды; его оптимизм сразу после встречи с новой жизнью казался таким нормальным.

– Что ж. – Голос застревал у нее в горле. – Дети! Не зря же они такими созданы.

– Ты выглядела счастливой, – добавил он, чем нанес ей удар ниже пояса, потому что счастья не было и в помине и он – единственный из присутствующих – должен был это знать.

Начиналось это постепенно: как медленное, чуть заметное сползание, как смертельный холод. А она наблюдала, как это происходит: формирование мелких тканей, крошечные лампочки невдохновенных, но логичных идей, время от времени мерцающие над головой Марка, огни дома, высвечивающие: «А как насчет того, чтобы нам… Ну, раз эти ребята так поступают, может, и нам тоже… Хм, я вот думаю, нет ли смысла и нам…» Каждое из этих допущений в отдельности – маленькая измена: намек на то, что он не настолько доволен их жизнью, как она. Быть может, так вот и разворачивается жизнь каждого человека: просто как серия принятых или непринятых решений «может, и нам следует», подчинение – пусть даже неосознанное – бессловесному соблазну под давлением партнера.

Они свернули к остановке на углу Чикаго-авеню и Стейт-стрит; он непринужденно положил руку ей на спину, когда они спускались по лестнице к поезду и вставляли в прорези турникетов свои карты. На платформе они стояли отдельно, по разные стороны разрисованной колонны.

– Это то, чего ты хочешь? – через минуту спросил он, и она не смогла притвориться, будто не понимает, о чем речь.

– Не уверена. – Она наблюдала, как по путям неторопливо прогуливается крыса с сигаретным окурком в зубах. – Думаю, тебя даже спрашивать не надо. К вопросу о счастливом виде.

– Конечно, я за них счастлив. А ты разве нет? – При этом подразумевалось: ты – женщина детородного возраста; неужели у тебя сейчас не тает сердце от этой прелести?

Таяло ли у нее сердце? Трудно сказать. От малюток Граймс – определенно нет; ее вообще не умиляли находящиеся поблизости младенцы, будь то в продуктовом магазине или в автобусе. Но против самой идеи она не восставала, и это ее удивило.

– Я безумно переживала, – сказала она, – когда та малышка упала в колодец.

– Джулс.

– Ну не знаю я, понимаешь? Не могу с уверенностью описать свои чувства.

– Ладно.

– Одно дело за раз, мой Джон Чивер, – сказала она. – Давай так?

– Согласен, – ответил Марк.

– Давай сначала разберемся с грядущей свадьбой, – сказала она и добавила: – А на остальное – пока забьем.

– Что характерно, – заметил он, – у этого выражения военные истоки, представляешь?

И она, обойдя вокруг колонны, еле заметно прислонилась к нему.

– Я даже не знала.

– Из речи артиллеристов, – пояснил он и жестами показал, как забивают снаряд в жерло.

Конечно, она была тронута его эмоциональной щедростью, его терпением. Он рос одиноким – в семье, которая его любила, но не особенно понимала. Джулия могла представить его хорошим родителем. Марк к этому стремился, и его желание передалось ей – если не само желание иметь ребенка, то уж точно желание счастья, которое, по его убеждению, принесет им ребенок, а она доверяла Марку – не видела причин ему не доверять.

– На остальное пока забьем, – повторила она, а он обхватил ее одной рукой за плечи, и она позволила себе – впервые – задуматься о некоторых возможностях.

* * *

Марк ее об этом не просил, но она взяла фамилию Эймс: как для того, чтобы обозначить свою новую жизнь, так и для того, чтобы увековечить кончину прежней, опечатать все материалы по Джулии Марини, которая рассказывала своим одноклассникам, что отец у нее – мафиозо, который исчез и был забыт. Замужество ей понравилось. Они стали нежнее друг к другу, понимая, что им повезло, и секс не оставлял желать ничего лучшего, и жизнь меньше походила на свободное падение, когда рядом был муж. Его работа с Брейди оказалась, к ее досаде, плодотворной, а потому он трудился в полную силу, с воодушевлением, с новообретенным ощущением значительности (тоже весьма досадной), обусловленной тем, что стал зарабатывать больше многих; они купили новый диван – первый в ее жизни предмет мебели, купленный не у старьевщика; они уже заговаривали о покупке собственного жилья, чтобы впредь не связываться с арендой, и время от времени заходили незваными гостями в открытые настежь дома, делая вид, будто проверяют смесители. Как она понимала, начав принимать важные жизненные решения, быстро привыкаешь к их опасной легкости, а тот размах, которого они требуют, почему-то сводит к минимуму их серьезность.

Она перестала пользоваться противозачаточными средствами: только для пробы, в качестве небольшого эксперимента, попытка не пытка, ведь, в конце-то концов, так ли важно еще одно жизненно важное решение в целом ворохе других? И – кто