Румынский рассказ - Эуджен Барбу

увидел Сорню и его жену. Они выбрали столик, расположенный так, что идущий по аллее был виден издалека. Жена Сорни сидела спиной к аллее и не могла меня видеть. Он же, как только заметил меня, сразу поднялся из-за стола и вышел мне навстречу. Он улыбался столь радушно и приветливо, что, глядя на него, невозможно было не поверить в его искренность. Взяв под руку, он подвел меня к столику, за которым сидела жена. Я мало знал его, и поэтому та изысканная любезность, которой он меня подчеркнуто окружил, не произвела на меня какого-то особого впечатления. Я совершенно не догадывался о его намерениях и воспринял приглашение в ресторан как нечто естественное, не усматривая никакого скрытого смысла.

— Вы знаете, доктор, я вам раз шесть звонил домой. В больнице мне сказали, что вы ушли оттуда в два. Хорошо, что мне удалось вам все-таки дозвониться, — говорил Сорня, а лицо его излучало благожелательность и радушие.

У него была манера говорить все, что он считал нужным сказать, с бесконечной уверенностью в себе, в том, что говорит. Интересно, что в его голосе, когда он звучал не по телефону, не оказалось никакой хрипоты, а, напротив, тембр голоса был очень приятный, чистый, успокаивающий. Я вгляделся и понял, что он молод, даже моложе, нежели я подумал, увидев его первый раз. Хотя надо сказать, что, когда я увидел его впервые и второпях перебросился с ним несколькими словами, он и не мог выглядеть моложе, весь был сникшим, посеревшим. Сейчас это другой человек: веселый, любезный, уверенный в себе, прямодушие было не наигранным, а постоянным свойством его натуры, наложившим отпечаток на все манеры. Об этом говорили и несколько надменный тон, и короткие, властные жесты, а особенно взгляд — открытый, ясный, пронизывающий.

— Мне бы не хотелось, чтобы вы бог знает как истолковали наше приглашение, — вел он тем временем. — Но вы, кажется, не принадлежите к мнительным людям. Просто-напросто мы хотели, чтобы вы побыли с нами как человек, который волей случая стал нам близок и которому мы так обязаны. Нам хочется, чтобы вы себя чувствовали с нами как друг, вернее сказать, восприняли нас как своих друзей…

Его красноречие начинало меня раздражать. В нем проснулся профессор, общепризнанный лектор, любимец студентов и, конечно же, студенток, известный специалист по сопротивлению материалов, который, естественно, знает все, в курсе самых последних новинок в своей области и который привык к тому, что учит, а частенько и поучает всех, заботится о том, чтобы обеспечить информацией не только тех, кому читает лекции, но и себя, стремится к тому, чтобы его ученики стали… и т. д. и т. п. … Счастье, что появилась наконец официантка и он вынужден был переключиться.

— Мне, пожалуйста, рюмку польской водки, — заказал я.

— А мне рюмку коньяку, если у вас есть хороший коньяк, — сказал Сорня и посмотрел на меня.

Профессор и его жена глянули на меня вопросительно, затем на официантку и вновь на меня.

— Конечно, рюмку коньяку и жене можете заказать, ничего страшного, рюмочку коньяку ей даже полезно будет…

— Мне лучше один вермут, — торопливо произнесла Магдалена.

Краешком глаза я глянул на них обоих и заметил, что ему совсем не понравилась ее торопливость, и он отметил в ее поведении то, чего до сих пор не наблюдалось. Возможно, он побаивался, что эта торопливость, не свойственная ей ранее, в какой-то степени пошатнет его безграничный авторитет. Новая черта в характере жены казалась ему, пожалуй, более опасной для его самоутверждения, нежели случившаяся автокатастрофа, после которой мы и познакомились, раз что именно я оперировал его жену. Насколько я мог судить, это был человек, который в большом и малом стремился настоять на своем, не терпел никаких возражений и постоянно подчеркивал свое право главенствовать. Вот почему торопливость жены ему явно не понравилась, ибо он, видимо, считал, что его незыблемое до сих пор первенство и властность дали трещину.

Несмотря на то, что все посетители, сидевшие за столиками на террасе, часто заказывали то кофе, то жаркое, то выпивку, официантка довольно быстро принесла наш заказ.

— За ваше здоровье, — торжественно произнес Сорня.

Я ничего не сказал. Только пожал плечами, что должно было быть расценено как благодарность за внимание. Я подумал, что за здоровье Магдалены они наверняка уже успели выпить, пока ожидали меня, а мне произносить тост за ее здоровье нескромно, отдавало бы дешевой саморекламой. Она попала в аварию в мае, и «скорая помощь» доставила ее к нам. С довольно тяжелой травмой черепа. До сегодняшнего дня она была моей пациенткой. Не мог же я своим тостом напоминать им то, что они знали и без меня: ведь кому, как не мне, пришлось три с половиной месяца заниматься ее здоровьем денно и нощно, так сказать.

— Я даже не знаю, как бы я мог выразить свою благодарность, доктор, — сказал Сорня. — Мы вам так обязаны за все, что вы сделали для спасения Магдалены. Нельзя переоценить ваших усилий. Что бы я ни говорил и как бы ни пытался вас отблагодарить, все будет мало. Не говорю уже о ваших прекрасных качествах как врача. Ваши заслуги, доктор…

— Заслуги? Мои? — перебил я его и отпил водки.

— Да, да, доктор, — воскликнул он. — Магдалена была почти месяц без сознания, вы ночами не отходили от ее кровати, вы жертвовали своим временем, не поддались отчаянию. Все это время не было ни одного человека, кроме вас, кто поддержал бы меня, ободрил, вселил надежду. Даю вам честное слово, что говорю это искренне, от всего сердца. Мне давали понять, что все потеряно, надежда на спасение вряд ли возможна… Я не представлял себе, как я буду жить на свете с сознанием того, что я убийца, убийца собственной жены… И вот ваше спокойствие, с которым вы взялись за невозможную, казалось бы, операцию, ваша молчаливая уверенность, которую я, признаться, поначалу принял за самоуверенность и даже, что греха таить, за незнание и неопытность, оказались для меня спасением, вернули мне мужество.

В нем снова заговорил лектор, и он снова дал выход своим ораторским способностям. По-моему, он слушал себя с едва скрываемым удовольствием. «Какая чушь», — подумал я про себя и, чтобы остановить этот неиссякаемый