Румынский рассказ - Эуджен Барбу

я вот, когда солдатом был, ранец таскал и времени не имел на пустяки, к примеру на разные там кафе, сигареты… а эти — последний грош у бабки утянут… — тут Филимон запнулся, тоже вспомнив про Траяна, — а родители у них, между прочим, приличные люди…

…Любил Елизей с сыном гулять (с Эльвирой давно не выходил). Траян был мал, да смышлен… как-то раз, лет пять ему было, разыграл их на первое апреля — прибежал от телефона весь в слезах и объявил, что мама и папа погибли в ужасной аварии, а потом вконец всех уморил, когда стал названивать по очереди всем родственникам и сообщать, что остался сиротой, без отца и без матери, так, словно на другом конце провода находился если не круглый, то во всяком случае порядочный болван…

— Гляди-ка, — сказал Филимон, — снова псих из дома пять вышел прогуляться, он в это самое время всегда трижды доходит до цветочного магазина, а после стоит, глазеет на цветы…

Оба посмотрели на дом, откуда обычно появлялся высокий, стройный парень в очках, одетый всегда в строгий костюм, на ногах — голубые кеды, красные полотняные носки, незажженная сигарета висит на губе.

— Добрый вечер! У вас спичек не найдется? — спросил он, подойдя, взял у Елизея протянутые спички, вынул пачку сигарет и предложил закурить.

— Нет, спасибо… — ответил Елизей, достал заветную коробочку, половину сигареты оторвал и закурил.

— Не курю, — сказал Филимон, внимательно изучая парня с ног до головы.

— Ну и дождь! — произнес тот, задрав вверх голову.

— Да-а, дождь! Льет изрядно… Осень на носу! В наше время осень другой была. Не те сейчас времена года… Интересно, который час?

— Четверть первого, — ответил парень, взглянув на часы в свете витрины.

…Спрашивать без конца время, размышлял Елизей, значит делать тебе больше нечего. Сам-то он, по крайней мере, сколько жил — в этом нужды не имел. В шесть утра горн на один манер тебя зовет, вечером, в девять — на другой. Единственный только раз часы у полковника забарахлили и сдвинулись вперед часа на два, а узнали об этом лишь к вечеру, когда все из казармы ушли в семь вместо девяти, а назад их к ужину никто не ждал… И вообще, какой прок за временем следить? У астрономов оно одно, у торгашей — другое, и никто никому не может запретить думать, что сейчас двенадцать, если тому хочется, чтобы было двенадцать…

— Знаю я молодых, — продолжал Филимон, — кафе, сигареты да конфеты. Нет, что ли?

Вот так всегда, думал про себя парень, мальчишки драками похваляются, мужчины толкуют про баб, а старики о молодых судачат, но почему-то не признают, что сами были молодыми, а между тем, какими они были и какими стали, неизбежно прошло какое-то время. И это естественно, ведь кожа на лице сморщивается, взгляд потухает, сердце начинает биться по-иному и о другом, и руки заняты чем-то другим. К сожалению, все происходит именно так, хотя, конечно, было бы лучше, будь все наоборот. И если бы вместо того, чтобы стареть, мы молодели, я бы с удовольствием сказал в восемнадцать, что в семьдесят был совсем другим, сказал бы это семидесятилетним старикам, и те не поверили бы…

А Елизей уже провожал взглядом прохожего в чине полковника, думая о том, что сам он так никогда и не прыгнул выше простого капитана, сначала из-за Эльвиры и генерала (родственника племянницы одной свояченицы! С ними Елизей ссорился всякий раз, как приходило время держать экзамен на майора), а потом стало слишком поздно, а там и пора выходить в отставку. Теперь вот он — ночной сторож, как хотела Эльвира, да и Траян убеждал зарабатывать поболе, хотя лично ему вполне и пенсии хватило бы. «Ради мамы», — говорил сын. «Ради Траяна», — твердила супруга. «Ради обоих», — думал Елизей, удрученно вздыхая то ли от скуки, то ли от одиночества, то ли от желания спать.

— Ну и чем занимается твой Траян? — спросил Филимон.

— Учится… иногда… срезался на экзаменах…

— И что? Работает где-нибудь? — со знанием дела допытывался Филимон.

— Читает целый день…

— Не дадите ли вы мне еще несколько спичек? — прервал его парень в очках, после чего перешел улицу и остановился напротив цветочного магазина.

— Бедолага, не спится ему, нервы… — Филимон повернулся к Елизею и выразительно покрутил пальцем у виска. — Сменщик, видать, не придет… А дождь утих! Давай-ка пройдемся до каптерки, может, этот-то все же придет меня сменить… а может, и нет… Меня ведь тоже дома ждут, ужин согрели — рыбка хорошо зажаренная и суп со сладким перцем — что я, не человек?! Мне тоже надо прилечь да посмотреть приятные сны. Вчера, например, снились мне белые кони, огромные и все ржали… А как подковами цокали по моему двору! Красота, ну, красота-а! Когда разбудила меня жена, так прямо жалость взяла, что не увижу больше тех коней… Что бы этот сон значил? Может, занемог я, иногда голова гудит, особенно как рассержусь на того или на этого… Трудная наша служба: дождь — снег — гроза, а ты стой… Счастье еще, что мне с детства нравилось в карауле стоять. Помню, когда пацаном был и с мальчишками зеленые абрикосы ходил к соседям воровать, то всегда на стреме стоял — глядел в оба! — а потом и доли-то своей не брал — воровать было не по нутру, а вот караулить…

Они шагали рядом. Филимон изредка останавливался у ворот, пробуя, заперты ли.

…А Елизею нравилось повиноваться, получать ото всех указания, даже от младших в чине, и позже, когда он стал капитаном, нарочно делал так, чтобы приказы за него отдавали другие, хотя бы и сержанты, он и рапорты не принимал, а докладывал сам — обожал стоять навытяжку, рапортовать и, наблюдая с приятным волнением за выражением лица того, что стоял перед ним и был старше по званию, сознавать, как доволен тот, что принимает рапорт и отдает приказы…

— Здесь вот, — говорил Филимон, — живет один Так-себе, Ионеску-Попеску, инженер, сейчас, поди, спит, а с некоторого времени пристрастился выпивать, из-за женщины… Но какой женщины. Да знаешь, крашеной такой! Он просто сох по ней, как ни встречу его — чуть не плачет, представляешь, а