Румынский рассказ - Эуджен Барбу

цветов нет, а может, привык так вот лбом прислониться к стеклу в этот час, ведь он, Елизей, имеет привычку прогуливаться по маленькому скверу, присаживаться на скамейку и смотреть на каштан, хотя каштана-то давно нет и на том месте кинотеатр выстроили, а он все равно там прогуливается и садится на ту же скамью и глядит на то же самое место, будто ничего не изменилось, по крайней мере пока он там сидит…

Елизей перевел взгляд на продмаг: слабо освещенная вывеска и вроде какая-то тень возле двери, ну ладно бы еще шел дождь — любой имеет право прятаться от дождя где хочет, но дождь-то перестал, а тень слишком уж суетилась, как бы норовила попасть внутрь. Неожиданная мысль заставила Елизея вздрогнуть, но он не бросился туда бегом, а наоборот — замедлил шаг, нащупывая в кармане свисток и зажимая его в ладони. Он шел все тише и тише — нельзя же ни с того ни с сего наугад засвистеть — и надеялся встретить кого-нибудь, или еще лучше, чтобы кто-нибудь пришел и велел ему засвистеть. Так же медленно он пересек улицу в надежде, что его заметят и испугаются, но ничего подобного не случилось, и потому, достигнув магазина, он смог прильнуть к стеклу у самого края витрины, невидимый и неподозреваемый теми, кто находился внутри. В сумраке можно было различить мальчишек, почти детей, рассовывавших по карманам и сумкам апельсины, всевозможные пакеты, бутылки, батоны хлеба, орехи, шоколад. И среди них был его Траян, то есть сам Елизей, тянущийся на полку к бутылке с покосившейся наклейкой. На нем были добротные черные ботинки и эти страшные штаны из чертовой кожи с накладными карманами, куртка с капюшоном, которую какая-то подруга Эльвиры ему пошила по модели, взятой из заграничного журнала. Лицо искажено усилием, красное (как всегда, когда он набедокурит и ждет наказания), но красивое, нос продолговатый, чуть заостренный, вялые уши и темно-синие глаза, волосы спали на глаза, а руки, тонкие и длинные, тянутся к бутылке… Да, все это было им самим, Елизеем, как если бы он вдруг помолодел в эту ночь настолько, что оказался способным взобраться на эту полку…

Свисток прилип у него к языку, и зубы скрежетали по холодному металлу, и нужно было подуть, полагалось подуть в свисток… Ах, хотя бы пришел кто-нибудь, неважно кто, даже ребенок, и велел ему засвистеть! Сам же он не в силах сделать это — прежде надо поверить, что сам никак не мог бы находиться там и тянуть к полке обе руки, к той красной этикетке. Слишком долго он считал, что похож на своего сына, будто сам так же молод или Траян такой же разумный… В одно мгновение Елизей вдруг состарился до такой степени, что и впрямь почувствовал себя немощным, неспособным не только лезть на полку, набив карманы ворованной ерундой, но даже зашуметь, да и не было чем — свисток, прилипнув к губе, тянул его, беспомощного, вниз, к земле, пока не подоспел парень в очках… Войдя внутрь, тот спросил, в чем дело, а мальчишки, завидев его, испугались, опрокинули коробки с апельсинами, — Траян сорвался с полки, зажав бутылку в руке, — и бросились бежать. Кто-то из них сильно ударил слепого, толкнул на витрину, и тот упал навзничь среди рассыпавшихся апельсинов, потеряв очки, осыпанный стеклянным, красноватым дождем.

…И тогда над ним, над его глазами, беловато сверкнувшими из-под век над окровавленными, удлинившимися и глубокими линиями лица, пронзительно заверещал свист. Елизей, рухнув на колени и запрокинув голову под дождем, разметавшим его седые волосы, не переставая свистел, мучимый этим острым, металлическим звуком, смысл которого он уже не в силах был ни понять, ни вспомнить.

Перевод С. Косенко.

Аурел Драгош Мунтяну

(р. 1942)

ОТ Р. Х.

Домой он приехал в половине четвертого. Повезло — успел на автобус, который останавливался прямо перед их заводом. А в четыре уже рыл колодец. К вечеру колодец был готов. Небеленый кирпичный дом казался сейчас непривычно внушительным. Он построил его подальше от реки, в глубине двора. А теперь мог похвастаться и колодцем, опоясанным высоким цементным срубом, с длинным прямым журавлем.

Он устал. Вымотался. Потому что одного только свояка и попросил помочь. Уселся на скамеечку, пододвинув ее к двери, ведущей в кухню. Он был голоден. Сидел и думал, что вечером поест мамалыги с молоком. Коровы у них давно не было, некому ходить за ней, молоко покупали у соседки. А сегодня соседка может припоздать, у нее выдался тяжелый день: уехала Аурика, прихватив только старую папку, с которой еще Родика ходила в торговое училище. Мать даже не вышла во двор проводить дочку. Аурика, как болтают злые языки, сбежала. Младшая — за старшей, тоже убежавшей из дома. «Так ей на роду было написано», — сказала соседка, вздохнув.

Ему нравились колодцы в бывших барских усадьбах — с колесом и насосом — но на такой у него не хватило денег. И он по-крестьянски приладил колодезный журавель к срубу. Сойдет и так!.. Он вырыл его на дальнем краю двора, и журавель почти уперся в соседский забор.

— Не забранишься, соседушка?

— Не свороти чего.

Аурики ему только недоставало! Красивы соседкины дочери — что и говорить! Аурика выросла как-то вдруг. Родика была поплотней, высокая, но рост неприметен из-за полноты.

Из кухни веяло теплом. Доносился стук посуды. Жена хлопотала у печки. Зимой они тут и жили, на кухне. Тепло, нигде так не угреешься, да и дом в чистоте. Теплынь. Зачем в доме спать?

Где его солнце? Согреет ли оно его когда-нибудь? Оставьте моего брата в покое. Что ты к нему цепляешься? На службе — можно, а дома, после обеда, зачем? Да и со службой у него порядок. И сам он — не дурак. А ты не того, случаем? Хороша Аурика! — таких и не видывали в их крае. Эй, муженек, да эй, муженек…

— Эй, Василе, Василе, ты идешь?

— Куда?

— Кукурузу ж дают!

— Ну.

Летом он работал сторожем, в отпуск, который ему дали на заводе.