Румынский рассказ - Эуджен Барбу

крикнуть: «Кройку, эй, Кройку!» Но это — лишь из солидарности. Он мог это сделать, он был один в классной комнате и почему-то был уверен: такой день — последний. Он смотрел на виноградники и думал, что Башалига назавтра все выяснит и отправит их в классы, помощь будет стеснять его. Повернув оконную ручку, которая тяжело поддалась и издала какой-то птичий звук, он понял, что радуется иному. Просто Кройку для него — подходящий человек, которому можно рассказать про свое похождение, тут он призадумался, споткнувшись на этом слове, впрочем, да-да, именно похождение. И было это несколько дней назад.

Антуза разыскала его за кустами крыжовника. Он сидел, скрючившись, упираясь подбородком в кулаки, а кулаки прижав к коленям. Она подошла так легко, бесшумно, что услышала, как он трясется всем телом, мелко, часто подрагивая от холода. Он сидел и смотрел на темный Адамов дом, надеясь, может, чудом зажжется свет и поможет ему, но чем поможет — он не знал. Света не было, но вдруг за спиной у него возникла Антуза, скорее не удивленная, а охваченная жалостью. Переполненная снисходительностью. Он неспешно встал, но скрыть дрожь ему не удалось. Ноги его промокли от росы, травинки пристали к брюкам, ткань которых намокла, отяжелела. Он провел рукой по лицу, будто снимая паутину, и закусил нижнюю губу так сильно, что ощутил солоноватый привкус крови во рту.

«Только здесь, у нас, холодно», — сказала Антуза. Антим понял — только в их, Адамовом, саду холод и одиночество. Обхватив плечи скрещенными руками, мокрый, замерзший, он стоял там, где не имел ни малейшего права стоять, и чувствовал себя безоружным, униженным оттого, что был смешон в глазах невольного свидетеля. Он поддался непроизвольному мгновенному желанию, чтобы Антуза исчезла, испарилась и он смог бы тогда вернуться во Владию, будто ничего и не случилось, и вдруг он подумал, что деревня стала для него надежным прибежищем. Но Антуза не уходила, и он забыл про это желание, а она сказала: надо двигаться, идти, так он скорее согреется, на самом деле он оцепенел, а не замерз. «Тебе уже не холодно, оглянись вокруг и увидишь, что совсем не холодно». И он посмотрел вокруг, и ему почудилось, что он согрелся, хотя позднее он понял — теплее было, когда он смотрел, а не чувствовал, и это укрепило его уверенность: здесь, у них, не все благополучно.

«Ты не обидишься, если я не приглашу тебя в дом», — сказала Антуза, кивнув подбородком на темнеющее пятно. «Папа спит и младшая сестра тоже, — засмеялась она, — да и час неподходящий для визитов».

Викол Антим пытался преодолеть дрожь мускулов, обдумывая ее «неподходящий час» и не желая, вернее, почти не желая, сказал: «Особенно к вам». Антуза взглянула на него презрительно: «И в таком виде, хотя ты можешь со мной не согласиться, сказать, что я утрирую, впрочем, я вижу, у тебя и настроя нет». И, переменив тон, почти шутливо: «Если хочешь, я могу показать тебе наши владения». Потом: «Вернее, царство; то, что ты увидишь, превзойдет твое воображение, поэтому я и говорю: «царство».

«Я — учитель истории и неплохо в этом разбираюсь. Так что ты предлагаешь?»

«Идти за мной, ты должен идти за мной!» И Антуза скользнула вперед, вдоль постройки, упираясь кончиками пальцев в известковую шероховатую стену. Викол Антим, дошедший до угла дома, вдруг резко остановился. Что-то внушало ему беспокойство, что-то напоминало о знакомых местах, которые, казалось, он все же не знал. Антуза, удивленная, тоже остановилась. «Что ты там застрял? Что ты делаешь?» Он махнул рукой: «Погоди, здесь чем-то пахнет, чудны́м, что ты на это скажешь?.. Овсом, ну, конечно, овсом!» Антуза засмеялась. Ему почудилось, она ничего не поняла и потому смеется. А она, прикрыв рот растопыренными пальцами, сказала: «Да, господин учитель, это овес, сухой овес, и тебе, верно, кажется, что ты идешь куда-то, правда, а?» Он не согласился, но и не перечил ей. Стоял, глубоко вдыхая запах овса и опустив плечи. Мало-помалу он успокаивался, и ему стало казаться, что он поборол холод.

«Летом я люблю бродить по овсу, он мягкий, как мех, и влажный».

«Босиком?» Викол Антим увидел въявь пятно, прочерченное далеко, на окраине сада. «Почему босиком? Я никогда не хожу босиком, а если бы и ходила, овес не был бы ни мягким, ни влажным».

Учитель пытался узнать места, где он бывал днем, сарай, пристройки к дому, но все казалось сейчас переменчивым, а разговор с Антузой бессвязным, и он не знал, уйти ему или остаться, как не знал, чего она хочет и зачем он забрался в Адамов сад. «Что там?» — спросил Викол Антим, указав на светлеющие линии в конце сада.

Антуза шла вперед. Он наблюдал, как она обходила валуны и упавшие на дорожку деревья, движениями, знакомыми ему по первой их встрече, когда казалось, что она преодолевает препятствие, не задевая его, и такими реальными были ее движения, что он чувствовал на лице перемещающийся воздух. И подумал: «Только при полете так перемещается воздух». Чтобы не отстать от нее, ему приходилось идти быстро, почти бежать. Отчетливо слышались его тяжелые шаги. Он спотыкался изредка о камень или консервную банку. Вдруг они очутились в зоне слабого беловато-зеленого света, отбрасываемого стрехой старого, наполовину осевшего дома. Стены его поддерживали воткнутые в землю бревна. Крыша поросла лишайником и толстым, с мужскую ладонь, слоем мха. Свет пробивался через пышный мох крыши, венчавшей постройку, похожую на курган, поросший диковинными растениями, готовыми вот-вот сплестись в гигантский клубок зеленых ползучих нитей.

«Что это?» — глухо спросил он.

Антуза придвинулась ближе и почти выдохнула ему в лицо теплый воздух:

«Наш дом. Первый, в котором я никогда не жила и куда ни разу не входила. Туда не велено ходить. Он может рухнуть. В нем жили мои прадеды. Папа идет на большие жертвы, видишь, вокруг ничего не растет, чтобы сохранить его».

Викол Антим внимательно оглядывался. Вокруг, действительно, была голая земля, и только мягкие волокна мха простирались до самых его ног. Он хотел спросить Антузу: «Почему, почему здесь ничего не растет? Почему так пустынно у стен дома?» Но она продолжала: «Думаю, я первая из семьи отважилась вообразить, что он может быть разрушен. Наверное, ничего не сажают вокруг, потому что