Румынский рассказ - Эуджен Барбу

Викол Антим ответил наугад: «Ветхость — тоже объяснение, но вы, Адамы (фамилию девушки он произнес с нажимом), вы — другие, чем жители Владии, и я легко могу поверить, будто что-то не растет из-за ветхости. Может, в ней — опасность, страх».

«Не знаю, я не думала про это. Я с трудом представила себе, что дом может быть разрушен. Но зачем ты мне это говоришь? У тебя нет ничего общего ни с нами, ни с Владией. У тебя — и у старухи в окне».

«У кого? У К. Ф.? — Слова Антузы удивили и заинтриговали его. Никто до той поры не находил ничего общего между ним и К. Ф., разве что они жили под одной крышей. — Может, ты права. Или просто так говоришь». — «Старуха многих интересует, но для каждого человека она — иное. Не веришь мне? Может, глупость — что я скажу тебе. Но старуха К. Ф., а не я — заразная».

Викол Антим тронул Антузу рукой: «Как, как? Повтори, заразная, говоришь? — И он приглушенно смеялся, цедил сквозь зубы: — Здорово! Подумать только — заразная!»

Антуза ждала, пока он перестанет смеяться: «Не я придумала это слово, я даже точно не знаю, что оно значит, учитель Кройку так сказал, я слыхала, и инженер Башалига был тогда».

Викол Антим полюбопытствовал: «Как? И ты там была? Ты сама говоришь, что слышала, как он сказал «заразная»…»

Антуза взглянула на него. В прореженном свете, отбрасываемом стрехой полуосевшего в землю дома, она казалась бледной, красивой. Сказала: «Я не была там, но слышала». Викол Антим, помолчав: «Ага… хочешь, войдем в дом? Может, там теплее».

Ему не было холодно. Он просто так сказал.

Антуза молчала. И не пошевельнулась, когда он толкнул ладонью обитую жестью тяжелую дверь; Викол Антим остановился, поняв, что Антуза не идет следом за ним. Он тщетно пытался что-нибудь различить в черноте интерьера. На него пахнуло земляной сыростью. Он напряг зрение — ничего. За порогом — слой мрака, который, казалось, мог поглотить все, ничего не возвращая назад. Викол Антим ждал, пока глаза привыкнут к темноте, и в нем билась мысль, что, может, лет сто никто не входил туда. Он стоял на пороге, наклонившись вперед и почти боясь войти, а она — сзади, не осмеливавшаяся спросить его или подтолкнуть. Внутри ничего не было видно, или ему не удавалось увидеть. Он повернул назад, отодвинул девушку в сторону и рванул с края стрехи первобытную поросль, сквозь которую просеивался слабый свет. Антуза молча наблюдала за ним. Учитель, казалось, был полон решимости, и она не хотела мешать ему. Викол Антим шагнул в дом, почувствовав под ногами мягкие, податливые доски, и поднял высоко над головой фосфоресцирующий пук растений. Но различил во мраке только свои стиснутые пальцы, сквозь которые свисали раздавленные ими хрупкие волокна лишайника.

Антуза застыла на прежнем месте. Обернувшись, он увидел ее четкий профиль в беловато-голубом свете, легком и трепещущем, и подумал, что Кройку, пожалуй, прав: он не сумел оценить девушку. Внутри дом был пустым и мрачным. Учитель вышел. За спиной у него осыпалась земля, гулко скрипнули прогнившие доски. «Пошли», — сказал он. Антуза кивнула головой и направилась в глубь сада, стелющегося по скату.

Близился рассвет. Трава покрылась предутренней росой. Антуза ступала медленно, бесшумно. Говорила, не поворачивая головы, не интересуясь, слушает он ее или нет.

«Дом, который ты видел, мешает папе, Адаму Максенциу, быть таким, как все во Владии».

«Как это — быть, как все во Владии?» — вопрос его был непростой, и он не ждал на него исчерпывающего ответа, а лишь хотел узнать детали, прочитать их в глазах Антузы. Она: «Не знаю. Так, чтобы ему было хорошо. И нам. К. Ф. и мы, Адамы, — иные, чем все во Владии. И инженер Башалига, и Копачу, и учитель Кройку, и ты, — тут девушка на миг заколебалась, — да-да, и ты, отлично знаете, что мы — иные. Но только старуха К. Ф. может замутить воду, а мы хотим одного: чтобы нас оставили в покое. Почему нас не оставят в покое? Я не тебя спрашиваю… Ты — новый здесь человек…»

Викол Антим, стоя у нее за спиной, почти крикнул:

— Все хотят, чтобы их оставили в покое! Никому ни до кого нет дела здесь, в вашей Владии!

Антуза постояла немного, и ему почудилось, будто шаги ее повисли в воздухе, над травами. Вокруг густел колкий кустарник, который, казалось, душил сад, ближе к макушке дома. Девушка шевельнулась, обернувшись к Виколу Антиму: «И ты, и ты оставляешь нас в покое? Меня оставляешь в покое?» Она смотрела на него в упор, не мигая. Глаза ее, похожие на два запотевших зеркала, тускло поблескивали. Викол Антим не нашел ответа. Изо всех сил ударил ногой оземь — земля была затверделая. «Я думала сначала, что ты шпионишь за нами, это было мне внове, инженер, и другие так не поступали, и я решила, что это твоя… так сказать, инициатива, а может, идея учителя Кройку. И нам было нелегко». Викол Антим в отчаянии ухватился за ее слова: «Конечно, нелегко. Никто за вами не шпионил, это недоразумение, просто недоразумение».

«Пошли наверх, мало кому удается взобраться туда, на плато».

«Ага, мы направляемся к аэродрому», — сказал Викол Антим, желая показать, что он здесь — не чужак.

Антуза рассмеялась: «Здорово! Ты хочешь узнать, есть он на самом деле или нет. Ну, признайся честно, что ты хочешь увидеть его, потому что сомневаешься в его существовании, сомневаешься во всем».

Викол Антим сказал: «Нет». Просто-напросто он хочет увидеть то, про что давно знает. А значит, он не сомневается. Человеку свойственно стремиться увидеть то, во что он верит.

Антуза пробиралась сквозь щетинистый кустарник, который, казалось, вот-вот разорвет ее длинное широкое платье, но это только казалось. Он старался не отставать от девушки, надеясь, что так ему будет легче взбираться по скату. Молочный туман сползал с плато, опускался к ним. Викол Антим старался не кашлять, давился. Легкие у него, мнилось, горели. В горле першило.

«Как ты нашла меня в саду? Все спали, свет был погашен, я это точно знаю,