Румынский рассказ - Эуджен Барбу

— Иду.

Встав с неохотой со скамеечки, он медленно зашагал по дороге.

Соседка их давно овдовела, и, может, про нее в деревне все и думать забыли бы, не будь у нее дочерей-красавиц. Оттого и судачили как ни о ком другом, правда, иначе, чем того хотелось вдове. Он понял сразу: так оно и случится. Когда увидал Родику с парнем у ворот. Они стояли, крепко обнявшись, и девушка вцепилась рукой парню в волосы, будто хотела отомстить за что-то. Случилось это года за два до ее бегства из дому. Она сбежала в город с парнем, но потом с ним рассталась. Никто не знал — почему. А мать ее про то лучше и не спрашивать.

На складе ждать не пришлось, он сразу получил кукурузу. Коман отмерил полной мерой, с гаком. Мужчины закурили, прислонившись к туго набитым мешкам. Разговорились неспешно — про то, про се на заводе да у них в деревне. Хорошо, что они, деревенские, с городом связаны, обронил Коман. Пора опять податься на завод, не зря он там десять лет проработал. А Василе, попозже:

— Ну, Коман, я пошел.

Мешок большой, тяжелый. Дом — далеко. Тачку надо было взять. Где это видано — чтобы человек через всю деревню с этаким грузом плелся. Но теперь ничего не поделаешь! Он примерился к мешку, поплевал на ладони, ухватил мешок за завязку, чуть приподнял с земли и опустил, изрядно встряхнув, чтобы кукуруза утрамбовалась. Потом затянул потуже узел. Проверил. Отошел на шаг, снова поплевал на ладони, уперся правой ногой, чуть нагнулся, схватил мешок посередине и, напрягшись, взвалил на спину. Охнул. Выпрямился. И сдвинул левой рукой шапку на затылок.

— До свиданья!

— До свиданья!

Зашагал мелко, часто. Коман проводил его до ворот. Склад находился по соседству с сельсоветом, возле толпились люди, смотрели на Василе и его громадный мешок. Он чуть согнулся, тряхнув мешок и расположив его косо, чтобы тяжесть пришлась на всю спину. В пути он, конечно, передохнет, опуская мешок на землю. Но надо пройти как можно больше, потому что поднимать на спину — самое трудное.

«Ну, давай, Василе, давай, — подбадривал он себя. — Хорошо, кукурузы вдоволь получил, донести — не беда, было б что нести».

Шапка надвинулась на лоб, придавив волосы. Стало жарко. Правой рукой он поддерживал мешок, а левым рукавом отер пот.

Аурику жалко. Она приносила в сумерках молоко. Ему нравилось смотреть, как осторожно она наливала его в кастрюлю, стараясь не пролить ни капли. Выросла быстро. Выросла она быстро. Эхма!

Ну и мешок, черт бы его побрал! А ты, девка, большая стала. «Добрый вечер». — «Добрый вечер». Большая ты…

Целый год они не покупали молока у соседки. Но тогда он видел Аурику через забор. Она вертелась во дворе, и часто ему казалось, будто она отвечает на его любопытные взгляды. И улыбается ему. А может, это только казалось. Он был старым — для нее — человеком.

Проклятый мешок. Мать его, перемать!.. Ну! Стоп!

Он тряхнул правым плечом, и мешок медленно сполз на землю.

— Так ей на роду было написано, — сказал он вслух.

А был ли у нее тот? Брат, брат. А?! Худющий тип. Брат соседки. Что за человек? Когда Василе встречал его, соседкин брат только про баб да про бурьян в церковном саду толковал. И противно так губы втягивал вовнутрь. Однажды они стояли у продмага. Тот вдруг: «Ядрена вошь! Кому-то девок надо обучать? От кого им бегать, а от кого — и не след».

— Э-эх! Хоп!

Рубаха вздернулась. Скомкалась, застряв под мешком. Спине стало холодно, приятно. Пот стекал на ресницы. Василе ругнулся: «Туды его растуды, проклятый мешок!» И медленно тронулся в путь. Мешок — чертовски тяжелый. Твердый. Колени не слушаются. Ноги раскорячиваются, как у пьяниц. Соленый пот ест губы.

Аурика тогда, вечером, посмотрела на него. Подошла к забору. «Ты… Ты — большая уж девушка». Она тяжело дышала. Вздохнула. Полногрудая. Ох, какая высокая грудь у нее. И красивая девка, таких не водилось в их крае. Аурика, Аурика! Господи! Охо-хо!

— Привет, эй!

— Привет.

«Кто это?» Он огляделся вокруг — никого не было.

Василе шел, согнувшись совсем низко. Мешок давил на шею, на спину. Приходилось наклоняться все больше. Мешок покачнулся. Василе опустил левое плечо и снова приподнял, чтобы мешок прилег на спину поплотнее. Нагнулся еще ниже.

«Святой боже, ну и мешок! Н у  и  м е ш о к! Ну и мешок! Будто камнями набит, проклятущий! Душит. Восемьдесят с гаком в нем. А нести надо, надо!»

Натянув рубаху и чуть не разорвав ее, мешок пополз вниз по спине, вот-вот опрокинется. Василе удержал его, выпрямив спину. Его качало. В голове — дребезжание колес: тр, тр, тр. Нет, не колес. Колесиков. Ах, да, колес. Каких колес, человече? А… тех. От плуга Понтосу, который… Они нашли как-то на берегу реки снаряд и, дурачась, катили его ногами. Потом Бенге придумал тащить снаряд плугом Понтосу в село. Они осторожно приподняли снаряд… А он побежал за своей одеждой, которую оставил на мосту…

Василе подпер мешок правой рукой. «Вражина, а не мешок». Оказывается, он — у церкви. Ему стало страшно, когда он заглянул через проволочную ограду. Никогда он не видал ничего более одинокого и опустелого, чем их церковь. Стало жутко. За церковью заброшенный сад, заполоненный высоким бурьяном и цикутой. Глухой этот сад всегда чудился ему нечистым местом. Церковь — святая. Он боялся, боялся. Отец больно наказывал его, если он оступался — перед церковью и верой грешить было нельзя. Он боялся церкви. Боялся. Нет, нет, не боялся. Страшился. Страх есть страх. Страх хуже всего.

Сгущались сумерки. Деревню окутывал вечер. И было в нем что-то болезненное, пугающее его, Василе.

Он со страхом глядел на церковь. Нагнулся еще ниже, в полной безнадежности. Мешок будто стал тяжелее. Василе хотел бежать, но не мог. Шум колес «тр, тр, тр» сводил с ума. Спотыкаясь, он