Румынский рассказ - Эуджен Барбу

после, как развелись, я ей вещи подсоблял носить, а он не пускал, вконец спятил, насилу я удержал его, когда та на машине прикатила с другим… «Паизия! — кричит. — Неужели ты меня бросаешь?!» — «Бросаю», — говорит, и так и бросила, оттого он и запил. Бывало, ночью придет, сигаретку выкурит со мной, а потом сидит дома до утра, свет не гасит… А теперь вот снова женился, на другой, не такой красивой, зато помоложе и с машиной — вон, видишь, синяя у столба, — образумился.

…Елизей тоже однажды спросил у Эльвиры, не бросит ли она его, а та ответила, снимая ножом кожуру с яблока, что бросит, только уехать придется ему — у него и вещей поменьше, и дом как-никак ее. Он взял и ушел навсегда, как думалось тогда, ушел той же ночью и пил как проклятый, во всяком случае приятели его за такого принимали. Но утром началась война и все равно надо было уходить, но уже не из-за Эльвиры, а просто по другой причине, и потому, когда Елизей вернулся, она уже все забыла и считала, что он той ночью отправился на фронт, а значит, вовсе не бросал ее. Ждала его Эльвира или нет (другой тоже ушел на фронт, но погиб), но одно точно — приняла она его по-хорошему, как мужа, возвратившегося с войны, радуясь и плача…

— А здесь, — продолжал Филимон, — живет один субъект и известно о нем только, что всегда у него лампочка горит в той комнате — вон смотри, подозрительно! Я на всякий случай держу его под наблюдением, поскольку подмечал, как он всякую всячину в дом носит, однажды даже намекнул я ему, дескать, не имеете права, а он заявляет, что имеет и чтоб я занимался своими делами, а он в своих как-нибудь и сам разберется, и тут-то он оказался не прав, разве нет?

Шагая улицей, Елизей и Филимон изучали темные квадраты окон, представляя, как спят живущие за ними разные людишки, спят в смешных позах. Беседуя промеж собой, оба упоминали о жильцах, как о каких-нибудь вещах, оставленных на их попечение.

А перед цветочным магазином, прильнув к витрине лбом чуть повыше выставленных растений, слабо освещенных неоном, застыл парень, держа очки в руке и закрыв глаза, печальный оттого, что Та, которая должна бы находиться все время рядом, спит кто знает где в эту распроклятую ночь… Он вглядывался внутрь и убеждал сам себя, что в жизни важно уметь отнюдь не видеть, а слышать, подобно рыбам в воде, и поменьше болтать, чтобы успеть больше совершить.

С тех пор как он ослеп, ему нравилось представлять, будто никто не догадывается о его изъяне. Он хорошо владел лицом, обучился быстро набирать номер телефона, всегда знал, который час, нащупывая стрелки, с которых снял стекло, отличал мужчину от женщины по походке, а старика от молодого — по голосу, нарочито оглядывался по сторонам, смотрел вверх, когда шел дождь, и «видел» тучи, всюду таскал с собой книги, в автобусе, в трамвае, и все время читал, говорил всем, что вот-вот купит машину, а однажды взобрался на велосипед и несколько раз на виду у знакомых объехал сквер. Очки не выдавали его, так как это были обычные очки для зрячих в позолоченной оправе, снимал он их лишь изредка и то ночью, когда оставался один, там, где, как ему было известно, находится цветочный магазин и где он ждал свою бывшую невесту, сгорая от нетерпения, еще не придумав, что скажет, но уже зная, что Она не придет, сколько бы он Ее ни ждал. Слепой, он не увидел бы, как Она выглядит после стольких лет разлуки, но, пожалуй, смог бы определить, что голос Ее изменился с тех пор, как они в последний раз виделись утром перед тем несчастьем в лаборатории — она была в белом халате, светловолосая и тоненькая, с бархатной кожей и блестевшими от испуга глазами. И этот Ее образ, врезавшийся в память и застывший навсегда, делал его странно влюбленным в прошлое… Так, наверно, вспоминал Пигмалион, глядя с ужасом на стареющую Галатею…

Парень «смотрел» на цветы, представлял их себе, зная, что в витрине любого цветочного магазина всегда стоят кактусы — несколько маленьких, колючих, как ежи, и один большой, как в мексиканских фильмах — или же лилии, розы, фиалки, а ближе к осени — хризантемы, очень много хризантем, белых и разноцветных, с желтыми, вишневыми или черными крапинками. И он думал, — не всерьез, конечно, — что если бы разбил витрину, то ему никто ничего не сделал бы — слепому легко поверят, что он разбил нечаянно, и даже будут сочувствовать, помогут перейти улицу и разрешат стучать клюкой по стенам и по людям… А слепой хорошо представляет себе, куда идет, считая шаги: пятьдесят до цветочного магазина, сто двадцать до церкви, через улицу — столько-то шагов, а от столба до столба — тридцать. Все измеряется шагами, и когда ешь, спишь, когда с кем-нибудь встречаешься, кому-то звонишь, произносишь про себя стихи, когда вспоминаешь… Вот милиционер убыстряет шаги, а старик отстает на три шага, сейчас они разминутся… сторож возвращается — до него двести сорок шагов, а милиционер повернул за угол, очень торопится, и сапоги его гулко, как старая пишущая машинка, стучат по асфальту… Что-то доносится со стороны продуктового магазина, сразу много шагов, наверно, группа запоздалых гуляк, по всей видимости, молодых и без женщин…

Те двое, действительно, расстались за углом, пожелав друг другу спокойной ночи. Филимон, все больше и больше досадуя на опоздавшего сменщика, пошел в каптерку, а Елизей поплелся назад, считая в уме шаги: улица — двести сорок… сколько раз он так вот ее вымерял, за неимением другого занятия или не желая больше ни о чем вспоминать, но не просто чтобы убить время — велика ли цена нескольких десятков часов, когда почувствуешь, что скоро придется ложиться спать в деревянную постель в комнате с земляными стенами, в полном одиночестве и вечной тишине…

Выйдя за угол, он вновь заметил того парня в очках, прислонившегося к витрине, — чокнутого, как утверждал Филимон. Что же, вполне возможно, пусть его! Может, ему очень нравятся цветы или не спится, а заняться нечем, да только цветы ведь из магазина убрали еще утром, говорят, вместо него откроют какую-то контору или сапожную мастерскую или кто знает что еще. Странно, однако, что парень, похоже, смотрит внутрь с закрытыми глазами — может, огорчился, что