Румынский рассказ - Эуджен Барбу

поток красноречия, подозвал официантку и еще заказал рюмку водки. Он попросил себе коньяку и пепси-колы, а Магдалена — лимонаду. Потом Сорня, уже не спрашивая нас, заказал закуску: сыр, ветчину, маслины. И, конечно же, говорил:

— Все это время, с тех пор как познакомился с вами, доктор, я раздумываю и не могу понять, зачем вы приехали в этот маленький пыльный городок. Вы здесь родились, я знаю. Я согласен, что больница ультрасовременная, все это прекрасно. Но зачем вам было бросать работу в университетской клинике, где перед вами открывались такие перспективы, такие возможности… Вы могли бы переехать работать к нам, все-таки у нас совсем другое дело. Я уже говорил с профессором Тарабугой, мы с ним давно дружим, он для меня все сделает, так что можете быть спокойны. Нам в городе нужны такие люди, как вы, у вас, несомненно, появится другой круг знакомств, другие горизонты…

Стемнело. На тарелках лежали тощие маслянистые скелеты форели, а рядом валялись выжатые дольки лимона, на столе в беспорядке тускло поблескивали ножи и вилки.

Почти все время говорил только Сорня. Все происходило так, словно он мне устроил строгий экзамен и в ходе опроса собирался доказать неудачность принятых мной решений и убедить меня незамедлительно покинуть свой родной городок и обязательно вернуться в университетскую клинику.

Было уже поздно. Сквозь зеленую листву, отдыхающую наконец от палящего августовского солнца, мерцали звезды, все погрузилось в покой и тишину, вечерняя прохлада была особенно приятна после нестерпимо жаркого дня. Но Сорня не замечал ни природы, ни тишины, ни прекрасного вечера. Магдалена молчала. Время от времени я смотрел на нее, и мне хотелось верить, что ее, как и меня, раздражает Сорня с его никому не нужной болтовней. Больше того, мне было приятно от мысли, что она его ненавидит, его, который, несомненно, любит ее, конечно, по-своему: властно и самоуверенно. Ненавидит его за то, что он все знает и все делает так, как нужно ему. А самое главное, из-за чего он должен ей быть неприятен, думал я, это из-за своей непробиваемой веры в собственную непогрешимость. Но она ничего не говорила, слушала его, казалось, очень внимательно. Только зеленые глаза ее поблескивали в полутьме, да губы складывались в чуть заметную усмешку.

Тем временем Сорня подозвал официантку и попросил ее принести еще одну бутылку вина, а затем, повернувшись ко мне, сказал:

— И все-таки, зачем вы приехали сюда?

Он произнес это так, будто мое решение вернуться в родной городок, пусть маленький, провинциальный, но мой, касалось его лично и вызывало у него чувство глубокого сострадания.

— Как вам объяснить, — улыбнулся я. И со скрытым желанием уязвить его продолжил: — Предчувствовал, видимо, что вы попадете в аварию и мне придется сделать все, чтобы спасти вашу жену Магдалену.

Сорня пристально посмотрел на меня, нахмурился, покачал задумчиво головой, но ничего не сказал, хотя я ожидал, что он станет пространно мне отвечать.

Мы поднялись из-за стола и молча пошли по едва освещенной подслеповатыми фонарями аллее. Шлагбаум на переезде через железную дорогу был опущен. Мимо нас на огромной скорости пронесся товарный поезд. Дуги электровоза искрили зеленоватым светом.

Железобетонные птицы стояли недвижно, уверенные, спокойные. Их строй был ровен и торжествен, а в окаменевших клювах они держали провода, по которым неустанно днем и ночью текло электричество, и поезда везли по рельсам оборудование стройкам, везли людей с их надеждами и тревогами, отчаянием и радостью.

Перевод Л. Десятниковой под редакцией Ю. Воронцова.

Юлиан Някшу

(р. 1941)

СОЛНЦЕ, УДАЧЛИВЫЙ НАШ ДРУГ

Зачастил мелкий осенний дождик, и по нечаянности в то же самое время вдоль улицы поползла улиткой поливальная машина. Где-то за парком ворчала теплоцентраль, временами довольно громко, но в конце концов терпимо. А еще раньше солнце слепо ткнулось в землю, словно монета, которую каждое утро подбрасывают, а потом ждут, когда упадет обратно. Луна же, появись она в такой миг на небе, выглядела бы круглой дверью в стене темноты… Иными словами, ночь эта ничем не отличалась от всех других тихих и черных ночей. Было уже поздно, и лишь отдельные личности, обтрепавшие карманы по питейным заведениям и растерявшие там же все остатки опрятности, еще бодрствовали, но при этом старались держаться ближе к краю тротуаров, пошатываясь, прислоняясь к заборам, что-то бормоча и отдуваясь, хватаясь неверными руками за столбы, машины или за женщин, на которых мужья давно махнули рукой. Стояла чистая, убаюкивающая тишина, казалось, весь город уложили в детскую кроватку, а из-под каменных покрывал-стен выглядывают приоткрытые рты или ноги, вытянутые в постели.

Но Елизей, остановившись под вывеской продуктового магазина на углу улицы Сильфид, — такой короткой и тесной, что в нее входили и тут же как бы выходили, не успев сделать и шага, — почему-то надрывно вздохнул, затем прочистил нос и закурил половинку сигареты с фильтром. Другую половину он бережно спрятал в плоскую алюминиевую коробочку с полосками на левой стороне. Справа на крышке был изображен джентльмен в шляпе: широкое лицо, крупный нос, тонкие губы, ироническая улыбка и смелый взгляд. Этот господин закуривал свою любимую сигарету «Блэк энд уайт», вокруг которой микроскопической вязью по девственно белому полю было выведено «Made in London, England, by Marcovitch, Piccadilly W.». Поскольку он, Елизей, курил только с фильтром, а достопочтенная дама, то есть его супруга Эльвира, — без оного, здравомыслие или просто желание сэкономить побуждали его покупать вполне определенный сорт сигарет, обязательно с фильтром, и тогда он выкуривал одну половину, а супруга — другую, и это сердечное согласие не нарушалось вот уже добрых тридцать лет. Любой из них имел право выкурить лишь то, что не доставалось другому, и предпочитал поступить именно так, даже если судьба иной раз одаривала каждого отдельной пачкой. К тому же коробочка была свадебным подарком невесты, исключительным, надо сказать, для Елизея, который (в ту пору всего-навсего ефрейтор саперных войск) не мог позволить себе побаловаться такими шикарными сигаретами. Из всей родни Эльвиры — кстати, многочисленной и со связями — подобные сигареты могли иметь очень немногие, разве что дядя — директор банка или же племянник-адвокат, только