Румынский рассказ - Эуджен Барбу

— В конце концов, такие изменения в сроках отпуска происходят довольно часто.

— Вы взяли отпуск и одновременно с этим устроили себе перевод на другое предприятие — об этом никто не знал. Надеялись, что никогда больше не окажетесь перед неприятной необходимостью давать показания. На самом деле это был отпуск не временный, а окончательный, отпуск от определенных моральных обязательств. Но такой отпуск не взять. Проходит время, и настает день, когда мы вынуждены ответить не только за наши поступки, но и за наши умолчания, даже те, когда сами мы ничего предосудительного не сделали. Мы отвечаем тогда и за те наши проступки, которые по закону не подлежат наказанию. Вы не совершили уголовного преступления, но то, что вы сделали, нельзя назвать достойным, и однажды у вас под дверью может оказаться повестка с вызовом в высшую инстанцию, где придется держать ответ за содеянное.

Я закрыл лицо руками, погрузившись в самого себя или, вернее, в свое греховное прошлое. Я был совершенно растерян, ни одна разумная мысль не приходила мне в голову. Не было сил даже пошевельнуться, ни сил, ни желания. Я понимал, что за такой проступок никакая инстанция на свете судить меня не будет, и все-таки я был виновен.

Так я и стоял, закрыв лицо руками, не чувствуя потребности хоть что-нибудь сказать. Через какое-то время — какое точно, не знаю — я поднял глаза. Человек исчез, так же загадочно, как появился: неизвестный, безымянный. Я даже не мог вспомнить, как он выглядел. Вероятно, у него была очень заурядная, ничем не примечательная внешность, раз я не удержал в памяти никаких деталей его облика.

Была ночь, должно быть, очень поздняя. Часы, которые я забыл завести, остановились где-то в районе двенадцати. Мне захотелось выпить рюмку коньяку, чтобы прийти в себя. Я спустился в бар, к счастью, нашел кого-то, кто подал мне спиртное.

Я просидел до утра почти в темноте, один в помещении бара. Рассвет застал меня с полной до краев пепельницей, и мне показалось, что я немного успокоился.

Не было никакого смысла тревожиться по поводу того, что случилось, хотя мысль о прошедшей ночи возвращалась упорно, прямо-таки неотступно. Во всяком случае, даже если я и был виноват в том, что не сказал всей правды, судебное преследование мне не грозило. Я отдавал себе отчет, что так рассуждать трусливо и подло, но в конечном счете именно это сегодня имело значение. Как-никак прошло двенадцать лет…

Воскресенье тянулось уныло и скучно, Предял мне казался просто горной деревушкой, захолустной и убогой, к тому же было слишком тепло. Словом, мне не терпелось уехать.

Я отправился в Бухарест с первым же послеполуденным поездом, совершенно не понимая, куда я так спешу — дома мне тоже нечего было делать. В вагоне я непрерывно курил, пил пиво (мне было необходимо освежиться, от чего-то отмыться изнутри, от чего — неведомо).

Прибыв в город, на Северный вокзал, я задумчиво прикинул, куда бы теперь пойти. Домой не тянуло. Там меня ждало полное одиночество, а одиночества мне больше не хотелось. Я позвонил Ирине и сказал, что собираюсь к ней приехать. Прикинувшись недовольной и ссылаясь на то, что вечер у нее уже занят, она сначала не соглашалась, а потом, немного покапризничав, сказала, чтобы я все-таки приезжал.

Купив какую-то выпивку, я поехал. Она встретила меня как обычно, оживленно и весело, вероятно, чтобы доставить мне удовольствие. Мы занимались любовью, потом пили, курили и так повторялось несколько раз. Она была нежной, подозрительно нежной, то ли догадываясь бог знает о чем, то ли чувствуя, как меня гложет глухая тревога. В конце концов, ко мне вернулось хорошее настроение, и я стал шутить, ей нравилось, чтобы я шутил, когда мы занимаемся любовью.

Я спал тяжело, словно раздавленный собственной тяжестью; утром же после холодного душа отправился на работу.

Домой вернулся поздно вечером, после долгого застолья с приятелями, шумными и крикливыми. Я был слегка навеселе и думал о брюнетке, которая ужинала вместе с нами. Незаметно, прямо за столом — хотя мы только что познакомились — я договорился с ней о встрече на завтра.

Вставив ключ в замочную скважину, я вдруг увидел засунутый под дверь листок бумаги. Я его поднял. Это была повестка на завтра.

Перевод И. Огородниковой.

Мирча Раду Якобан

(р. 1940)

САМОЕ ПЕРВОЕ ПИСЬМО

Он долго блуждал, пока нашел здание дирекции. Обнаружил его в конце концов в заброшенном саду бывшего имения. Сторож у ворот посмотрел удивленно:

— Вам чего?

— Меня к вам распределили. Я инженер.

— Да? Ну, хорошо. — И вновь погрузился в чтение газеты.

Траян медленно шагает, с интересом осматривая сад: аллеи заросли травой, а деревья давно не стрижены. Сквозь густую зелень листвы сплошь и рядом пробивается удручающая чернота засохших веток. В конце извилистой главной аллеи возвышается здание дирекции. Бывший барский дом удивляет своей тяжеловесной архитектурной мешаниной. Стройные колонны, вызывающе украшенные дорическими капителями, стоят беспорядочно перед стеной, на всем протяжении которой не видно ни одного дверного проема, и, чтобы попасть на террасу, нужно обойти кругом все здание. Во дворе пусто, а в помещении один лишь старичок служащий сидит, согнувшись над столом, складывая нескончаемые колонки цифр.

— День добрый. Меня распределили к вам. Я инженер.

Старичок продолжает жевать свои цифры и только после того, как заканчивает очередную колонку, удосуживается ответить:

— Угу, вы с вещами… Что ж, сейчас должны появиться товарищ директор, товарищ главный инженер. Пока оставьте вещи здесь.

И вновь начинает нашептывать, водя кончиком карандаша по цифрам.

Пожав плечами, Траян ставит чемодан возле письменного стола и выходит снова во двор. Хотя за время производственной практики он привык к подобному затишью в правлениях во время