Румынский рассказ - Эуджен Барбу

верхушки, скатывались с ветки на ветку, будто по деревянным приступкам. Глухо шмякались на землю. Мы слушали, как осыпались крупные орехи, грецкие. Слушали вдвоем — с ней. И я, может, ругал их: «Разрази вас громом, орехи, шлепаетесь и шлепаетесь, как дурные».

Она прислушивалась к моим словам и притворялась, будто не понимает.

Я не сомневаюсь, читатель, что вы не любили, не любите. А мне все еще впору старая любовь. У Корнелии было белое-пребелое лицо и голубые глаза. Желтые, как овсяная солома, волосы она заплетала в две длинные косы. Когда Корнелия расчесывала их, то походила на фею. Я нисколько не сомневаюсь, что вы, читатель, никогда не видели фей.

Помню, бродили однажды мы с Корнелией по полям. Травы привяли, листья пожухли, высохли. Земля шелестела. Лился мягкий, прореженный свет. Вдали, у горизонта, кучился желтоватый туман. В тот день мы убежали от людей. И забрели бог весть куда.

Корнелия спросила меня:

— Куда мы идем?

— Мы гуляем.

— У меня болят ноги, — сказала она.

Мы остановились. Глядели на солнце. Осеннее солнце не слепит глаза. Оно доброе, как старый человек. Умиротворенное и ласковое.

— Солнце осенью похоже на луну.

— Нет, солнце — это солнце, — ответила она. — Ну почему ты вечно видишь мир иначе? Один раз я слышала, как ты разговаривал с акацией: «Как поживаешь, старая? Дровишек купила? Скоро зима нагрянет». А в другой раз воробьиху расспрашивал: «Эй, бабонька, ладно ли твои девки и парни живут? Кого нынче замуж выдала?» Лесную дорогу жалел: «Не притомилась бежать, сердешная?» А как-то, я подслушала, совсем непутевое плел: «Эгей, воздух красавец, дела как у тебя идут?» Человек он, что ли, воздух, зачем ему «Эгей» говорил? А что он тебе ответил? И меня зачем-то феей зовешь, когда я — Корнелия.

— Фея Корнелия, оставь ты меня в покое. Как хочу, так и говорю. Расплети косы. Искупаться в них охота.

Корнелия была смышленая и распустила волосы.

Мы шли вдвоем. Она — впереди. Длинноволосая.

— Видишь вон там, в низине, старую женщину? Это Святая Пятница. Покинули ее все. Бросили. Немощная она стала. А я ее молоденькой знавал, в девицах. Красивая она была, прилежница. Русокосая, с добрыми глазами. Любили ее парни, многие, а она выбрать не сумела, не полюбила ни одного. Вот и обернулась святой. Домогались ее, желанной, парни. А она радовалась им, людям всем, не ревновала ни к кому.

— Нет там никого, верба одна дуплистая стоит. Примерещилось тебе все.

— Говорю тебе — Святая Пятница это. Видишь, какая она сгорбленная? Глянь, глянь, она машет нам рукой. А рука у нее — дрожащая, холодная.

— Просто ветер раскачивает сухую ветку.

— Неверяна ты, фея, а ты мне верь. Не то похитит тебя змей, а я выручать не стану.

— Станешь, станешь! Знаю я тебя, не угомонишься, покуда меня не отыщешь. Ты жить не можешь без исканий. Пойдешь в низину, к Святой Пятнице, она тебе тропку к шалашу змея покажет, взберешься потом на две горы, близнецы те горы, высокие, прямые, как стенки домов, там живой воды добудешь, а я тебя оживлю, когда змей заколдует тебя и умертвит.

— Воровка-хитрушка ты, фея.

— А что я украла?

— Хитрая ты воровка, я и сам толком не знаю.

День шел на убыль, а хорошо бы — он не кончался. Но солнце — старое, ему спать охота.

А когда опустилась ночь, прилетел змей Николае и похитил фею Корнелию. Фей в нашем краю крадут рано, семнадцать едва минет им. Нетронутой досталась вору Корнелия — не целовал я ее ни разу. Пошел я в луговину, Святую Пятницу повстречал, спросил, как змеев дворец найти, настичь вора хотел, а она молчала, обернулась старой вербой, заиндевелыми ветками покачивала. Тогда я сел на поезд. Ехать надумал, горы-близнецы, высокие, прямые, и живую воду искать.

А вы, читатель, не знаете, на какой станции мне сойти?

Перевод Л. Долгошевой.

Джордже Тимку

(р. 1940)

БЕЗ ОТПУСКА

Кончилась изнурительная неделя, когда мне приходилось работать, не щадя себя, дни и ночи напролет. Профессия инженера-химика часто вынуждает совершать усилия, выдерживать перенапряжения, после которых всю последующую неделю с трудом приходишь в себя. Замотанный, задерганный, я не могу найти покоя и дома — телефон настигает меня в любое время суток, даже ночью, практически некогда подумать о личной жизни, что-то сделать для себя. Редко в последнее время удавалось хоть час-другой побыть с Ириной, и то не у меня, а у нее, где никто не мог разыскать меня по телефону. Короткий, некоторым образом иллюзорный, побег от действительности…

Мне сорок лет, и должен признаться, в принципе меня устраивает этот ритм жизни, не думаю, чтобы мне захотелось жить иначе. Человек я довольно несложный, но иногда тянет размыслить над собственным существованием, погрузиться в самоанализ, как я это делаю, например, сейчас.

Свободное время, очень ограниченное, которое у меня остается от работы, я обычно трачу на то, чтобы передохнуть за чтением хорошей книжки. У меня есть какая-никакая библиотечка, я люблю беседовать о прочитанном и, надеюсь, не высказываю при этом слишком очевидных глупостей. Чтобы рассеяться, хожу в кино, реже в театр, зимой бегаю на лыжах. Более или менее длительные отношения, возникающие с понравившейся мне женщиной, дают мне уверенность в том, что все идет нормально и было бы неразумным требовать большего. Мне хватает ума понять: я не гений, а человек вполне заурядный, ничем не замечательный, разве что несколько менее недалекий, чем люди моей среды. Но, с другой стороны, у меня нет ни малейшего желания быть совершенством, это, думаю, довольно скучно.

Хотя по характеру я человек замкнутый и не очень-то люблю общаться с сослуживцами, приятелей у меня достаточно, и я не чужд радости товарищеского застолья в каком-нибудь укромном кабачке, где можно часами сидеть, потягивая настоящее хорошее вино.