Румынский рассказ - Эуджен Барбу

со всей твердостью заявить, что любовь Мачедоны, вернее сказать, та манера, с какой она выказывала свои чувства, находила в Ундиану ответные привязанность, понимание и покровительство. В обществе же оба они являли собой семейную пару, примерную для тех, кто лишь собирался ступить на тернистую тропу семейных радостей.

— Семейная жизнь — это союз, который мне не нравится, — заявлял в таких случаях Ундиану, хитро подмигивая. — Я, конечно, говорю не о своем, понимаешь, нет, что я хочу сказать?

И, хотя обычно шутка не находила отклика, Ундиану произносил ее из соображений сухого расчета, который непосредственно касался Мачедоны. Ему нравилось в Мачедоне именно то, что его умозаключения, облеченные всегда в решительную, даже резкую форму, вызывали у нее чувство растерянности и слабую попытку возразить.

Вот почему, чтобы утвердить свое превосходство и реалистическое, заземленное понимание жизни, Ундиану прибегал обычно к иронично-вычурной манере обращения: «Дитя мое, но у тебя поразительный запас душевной чистоты…»

Итак, мы уже знаем, что через дня два после вечеринки Ундиану вызвали к директору. Вообще к начальству у него было свое отношение: не слишком услужливое и не слишком дерзкое.

Но в тех случаях, когда ему приходилось беседовать с директором, он чувствовал, что теряется перед ним. Директор был высокий брюнет, у него были огромные руки и громкий голос, несколько насмешливый (таково было мнение ответственного за различные хозяйственные вопросы, товарища Ундиану).

— Вы, конечно, знаете, что скоро вступит в строй новый цех, — встретил его директор, показывая ему на кресло.

— Само собой разумеется, — откликнулся Ундиану, усаживаясь в кресло и чувствуя себя как школьник, не выучивший уроков.

Он не знал, что новый цех скоро вступит в строй, полагая, что тот уже действует, но признаться в чем-либо подобном было бы самоубийством или — что одно и то же — страшной глупостью.

Напротив Ундиану сидел, нога на ногу, мужчина в годах, голова у него была седая, а усы пожелтели от табака. Это был секретарь заводской парторганизации.

— Что скажете, товарищ Ундиану, — вновь заговорил директор, — как вы считаете, можем ли мы надлежащим образом отметить это событие?

— Вы имеете в виду товарищеский ужин? — нащупывал почву Ундиану.

Секретарь парторганизации, на которого Ундиану всегда производил впечатление собаки, стремящейся догнать собственный хвост, подумал: «Когда ему это удастся, не приведи господи, что будет», а вслух сказал:

— Это будет не просто товарищеский ужин, не каждый день мы пускаем новый цех. Подумайте, нужно будет чествовать людей, которые потрудились на славу!

— Товарищи, товарищи, не надо впадать в другую крайность, — вмешался директор. — Профсоюз…

— Не надо ничего усложнять, — весело прервал его секретарь парторганизации. — Мне кажется, надо будет устроить приятный вечер, позаботиться, чтобы людям было весело, чтоб у них было хорошее настроение, ведь это главное. Ну и само собой разумеется, чтоб был хороший стол, вино, музыка…

Ундиану понял, что все было решено заранее, и удручался, что его отстранили от участия в обсуждении.

— После обеда я представлю вам смету необходимых расходов, — он постарался произнести эту фразу с подобием улыбки, желая скрыть свое огорчение.

Ундиану вышел и осторожно прикрыл за собой дверь. В последующие дни он был занят сверх меры, полностью уйдя в заботы о праздничном вечере и повторяя, что необходимо сохранять золотую середину, чтобы все было как следует.

Мачедоне он сказал:

— Это будет грандиозно, детка! Готовься морально, мы чудесно повеселимся. Думаю, тебе понравится!

И вот в субботу вечером Мачедона под руку с мужем явилась на праздничный вечер. Как только они пришли, она тотчас ощутила знакомое чувство раскованности и спокойствия, присущее всему, что шло от Ундиану. Мачедона окинула взглядом территорию, отведенную под празднество. На нескольких десятках квадратных метров асфальта, потресканных и неровных, рядом со спортивной площадкой, расставлены в изысканном беспорядке высокие круглые столы. Конусообразные фонари, подвешенные к верхушкам тонких столбов, украшены разноцветной бумагой, ниже — цепи из той же бумаги. В воздухе стоял устойчивый запах жареного мяса. На эстраде, залитой светом двух фонарей, был натянут пришедший в негодность старый ковер, музыканты настраивали инструменты и о чем-то переговаривались. Люди за столами разговаривали шепотом, и тогда Мачедона сказала себе, что эта атмосфера отдыха, это спокойствие и тишина были созданы ее мужем, рождены ценой его понимания, старания и трудолюбия. Она уселась за стол, стоявший на краю. Ножки столика вонзились в землю, он был покрыт матово блестящей пленкой. Мачедона и Ундиану молча сидели за столом, Мачедона вдруг почувствовала себя усталой.

— Вечер еще не начался, — сказал Ундиану. — Что ты будешь пить?

— Мне большую чашку кофе, — вяло ответила Мачедона.

В ту же минуту зажглись все фонари. Это был поистине взрыв света. Появились мужчины и женщины, они шумели, занимая соседние столики, весело перекликались и просили музыкантов играть. Кто-то закричал: «Товарищи, я счастлив, давайте составим столы в ряд!» Столы были сдвинуты в один ряд, осталось лишь несколько стоявших особняком. Лица Ундиану и его жены из-за фонаря, украшенного крепоновой бумагой, приняли землистый цвет. «Он выглядит как мертвец», — подумала Мачедона. «Все-таки, какая она красивая», — сказал сам себе Ундиану. Он попытался рассеять возникшее в нем ощущение тревоги, так как заметил, что Мачедона чем-то взволнована. Поза, в которой она сидела за столом, опершись на него локтями, подняв руки к подбородку, сигарета, прилипшая к сочным, накрашенным губам, — все это говорило о смятении, о том, что Мачедона обеспокоена, но самое странное, волнение это было вызвано не мужем или окружающими, а ею самой. Непонятно!

После того как Ундиану битый час затрагивал самые различные темы и в конце концов, устав разговаривать, замолчал, Мачедона произнесла всего лишь несколько слов. Она выпила еще чашку кофе и много курила.

— Закажи еще кофе, — попросила Мачедона мужа. — Меня все время клонит ко сну, не знаю почему, но мне ужасно хочется спать.

Прядь черных волос (свои, некрашеные, неизвестно отчего уточнил про себя Ундиану) упала ей на лоб, и тот момент, когда она подняла руку, чтобы убрать прядь со лба, умилил Ундиану. У него возникла какая-то мгновенная защитная реакция, как протест против собственной слабости,