Румынский рассказ - Эуджен Барбу

но он тут же забыл о ней, уступая неизвестной ему опасности, и отметил, что сдается и уступает все более и более легко. «Я постарел», — грустно сказал он сам себе, но слабость, в которой он себя винил, разозлила его, и, чтобы скрыть ее, он начал быстро вертеть в руках коньячную рюмку.

— Ты что, дала обет молчать весь вечер? — совершенно разнервничался он и попытался поймать взгляд Мачедоны. — Я жду, — сказал он, кривя губы. — Я жду какого-нибудь объяснения тому, что происходит, это просто нечестно с твоей стороны заставлять меня ждать так долго…

«Он ничего не поймет и способен устроить мне сцену», — подумала Мачедона и улыбнулась.

— Меня просто мигрень замучила, — произнесла она вслух, с трудом подыскивая слова.

— Послушай, объясни мне, наконец, что это значит «мигрень замучила», — холодно усмехнулся Ундиану, полагавший, что его обманывают или, того хуже, насмехаются над ним. — Объясни мне подоходчивее, — стал иронизировать он.

— Какого ты хочешь объяснения? — поинтересовалась Мачедона и вытащила из пачки, лежавшей на столе, еще одну сигарету. Спичка выскользнула из рук, пока муж нагнулся, чтобы поднять ее, она внимательно посмотрела на него. Она разглядывала собственного мужа так, будто видела его первый раз в жизни. И увидела его таким, каким он и был: белое, гладкое лицо, плечи немного вперед, взгляд отяжелевший и самодовольный. Непробиваемое самодовольство — вот что выражал весь его вид, и именно это раздражало сегодня Мачедону. Эта истина, неожиданно открывшаяся, и угнетала ее весь вечер. Казалось, что вокруг него плотной стеной стоит завеса, отгораживающая от людей, по отношению к которым у него выработалось лишь снисходительное и покровительственно-презрительное отношение. — Потанцуем? — спросила она его вдруг и сама поразилась своему желанию, зачем это?

Ундиану поднялся из-за стола с видимым раздражением и, поправляя полы пиджака, последовал за нею. На пятачке, вступив в круг танцующих, он обнял Мачедону и вновь ощутил в ее напрягшемся теле какую-то затаенную опасность.

— Нам следовало бы изменить образ жизни, — прошептал он ей возбужденно. — Из-за монотонного ритма событий все в нашей жизни стало бесцветным, скучным, с некоторых пор я словно жую что-то лишенное вкуса, и жвачка эта скрипит у меня на зубах, тебе не кажется, что я прав?

Мачедона почувствовала, как что-то оборвалось в ней, напрягшиеся в душе струны расслабились, тело обмякло. Ундиану уловил это изменение и продолжал говорить, улыбаясь кому-то через плечо жены и ловко ведя ее в ритме медленного вальса:

— Семейная жизнь, дитя мое, это, как бы тебе объяснить, жизнь, пусть и в маленьком, но коллективе, а коллектив предполагает коммуникабельность, а коммуникабельность обязывает нас…

И слова полились свободно, подчиняясь его здравому смыслу, наличием которого у себя он так гордился. И Ундиану казалось, что теперь ему остается лишь предрешить, когда и как произойдет то или иное в их жизни, что ему удалось развеять гнетущую атмосферу, настойчиво ощущавшуюся в неприязненности Мачедоны на сегодняшнем вечере, и что он снова хозяин положения. Он смотрел в будущее глазами человека, который, раскрыв дверцу буфета и заметив на полке муку и яички, моментально прикидывает, что из этого можно будет испечь вкусные рогалики. Ундиану рылся в своем будущем и в будущем Мачедоны с каким-то болезненным наслаждением, срывая завесу с глубоко скрытых, спрятанных вглубь вещей, наполняя их содержанием, и казался себе вдохновенным колдуном. Под музыку медленного вальса он продолжал свою речь и был способен убеждать, заговаривать, ошеломлять…

— Понимаешь, дорогая, — шептал он, — люди нуждаются в шоке, встряске, что ли, всегда должно появляться нечто, заставляющее идти дальше, понимаешь, нет? Для нас шоком стало это празднество, этот вечер, хотя должен тебе признаться, что сборище это меня не интересует, а жена директора (та танцевала рядом) не нравится мне совершенно… Спасибо…

Танец закончился, он поцеловал ей руку и повел к их столику, пробиваясь сквозь кольцо людей.

Вокруг были люди, готовые обмениваться впечатлениями, чокнуться, готовые удержать тебя рядом лишь затем, чтобы ты мог полюбоваться, чего они достигли, прямо-таки превзошли себя. Люди, окружавшие Ундиану, были вместе, были заодно, жили общими интересами и радостями, переживали общие беды и огорчения, их объединяли какие-то цели, а Ундиану словно стоял в стороне; вот что причиняло Мачедоне физическую боль…

— Мы сейчас вернемся, — обещала Мачедона, оборачиваясь к тем, кто заговаривал с ней.

— Что случилось, детка? Что с тобой? — спросил ее Ундиану, тяжело опускаясь на стул.

— У меня кружится голова, — сказала Мачедона, глядя ему прямо в глаза. — В этот вечер я поняла, что больше так не могу, что между нами все кончено…

— Ах, так вот в чем дело, — спокойно произнес Ундиану, чувствуя все же, что больше не выдержит тяжелого взгляда жены. — Что так смотришь? — спросил он тихо. — Я понял, мадам вдруг решила, что она несчастлива, что я не сделал ее счастливой! Поздравляю!

Мачедона поморщилась и закусила губы, чтобы не закричать. Ундиану подал официанту знак, чтобы тот принес ему еще рюмку коньяку, затем уселся поудобнее, вытянув ноги под столом так, что на другом конце были видны блестящие носы туфель. Эта поза развлекла его, и, созерцая лаковые кончики туфель, он решил замолкнуть и дальше разговор не продолжать. В правоте своей он не сомневался, единственно его раздражало появившееся ощущение, что он ограблен! Да, именно так и есть, слово найдено: ограблен! Нет, его ограбили не в плане материальном, похитив какую-либо вещь, а отняли дорогую для него мысль, идею, конкретизировать которую он и сам не мог. Он попытался было объяснить Мачедоне неразбериху, что творилась у него в душе, но Мачедона приподнялась и пробормотала: «Только не говори мне, что если я уйду от тебя, то потеряю себя как личность, что мы люди цивилизованные, что ты меня любишь и я сама все знаю, прошу тебя, не надо».

— О господи, — вздохнул Ундиану, выпил коньяк и задремал.

Перевод Л. Десятниковой.

Георге Сучу

(р. 1939)

СВЯТАЯ ПЯТНИЦА

Тогда стояла осень. По ночам было слышно, как падали орехи с деревьев. Отрывались от