Румынский рассказ - Эуджен Барбу

я отыскивала нору, чтобы стащить лисенка. Я приносила его к нашему домику и сажала в загон из ивовых прутьев. Лисята были злые, царапались. Когда они вырастали, я отпускала их на волю, но иногда они снова прибегали к нам. А может, это были другие.

С Сулинара я спускалась всегда быстро, а от него — рукой подать до школы. Вначале дороги змеились, а потом шли городские улицы. Школа стояла на окраине, у леса. Я добиралась на лыжах до главного входа. Потом на уроках надо было быть очень внимательной…

Но в иные вечера я не думала об этих прекрасных дорогах. Я ни о чем не думала. Я только ждала. Ждала. Молодежь с нашей улицы возвращалась назад. Они шли мимо меня молча, держась за руки, и как-то по-особому дышали. Ложилась я поздно. Очень поздно. Нелегко ложиться одной в двуспальную кровать.

Но приходили другие вечера, и я работала и думала о событиях давних дней. Правда, я обнаружила, что воспоминания мои имеют не слишком дальние пределы. Я начала с прекрасных дорог, потом в памяти возникла смерть дедушки и, наконец, последние дни войны.

Дедушка умер зимой. В ту зиму родилась моя сестра, и отец решил, что в нашем старом домишке скопилось слишком уж много душ. И мы перебрались в другой. А скотину оставили дедушке, потому что его сарай годился для горных лошадей — за ними ведь нужен особый уход.

Старик знал повадки лошадок, вовремя приносил им со станции корм. Помню, лошадки были низкорослые, с короткими ушами и очень смирные.

Только никогда нельзя предсказать, что ждет тебя на горных тропах.

Однажды я возвращалась из школы поздно и слышала, как воют волки. Небо было ясное. Иногда налетал ветер, неся поземку, волнами взбивая тонкую снежную пыль. А в лесу все замерло. Когда я добралась до нашего дома, началась пурга.

— Что с тобой? — спросила мама. — Почему ты плачешь?

Она сняла с меня ранец, лыжные брюки и уложила в постель.

— Что случилось?

Я принялась кричать.

— Почему вы бросили его одного? Что он теперь будет делать? Что он будет делать один?

— Успокойся, — уговаривала мать, — ты простыла, выпей немного рому.

Потом она вышла из комнаты и поговорила с отцом. Я слышала, как он куда-то отлучился, но скоро вернулся.

— Нас занесло, — сказал он, — нельзя выйти из дому.

Я укрылась с головой одеялом и заплакала; потом я заснула. Ром был очень крепкий.

Через несколько дней пурга утихла, и мы с помощью лопат расчистили выход. Снег был глубокий, но на лыжах я добралась до дедушки. Я нашла его у дома, в снегу. Его занесло по самую грудь. Ледяной коркой схватило руки. Шапку сорвало ветром, и голова его была покрыта инеем, а глаза смотрели с остекленевшей неподвижностью.

— Хотел дойти до лошадей, — сказал отец.

Мы отправились в стойло и вывели лошадок. Они были целы и невредимы. Рыжий жеребенок — он родился этой осенью — тихонько ржал. От него шел пар. Он кинулся ко мне, ткнулся в меня носом. Я погладила его, дала ему есть.

Дедушку нам так и не удалось вытащить. Снег держал его крепко, надо было ждать, пока растает. По утрам, отправляясь в школу, я храбро проходила мимо дедушки и видела, как ветер дыбом поднимал его колючие, обледеневшие волосы. Но вечером шла другой дорогой. Я рано ложилась спать и старалась поскорее уснуть. Мне было страшно. Похоронили его только весной.

…И вот я сижу на скамейке, люди проходят мимо. Я ни о чем не думаю. Рядом со мной сидит моя соседка и тоже смотрит на проходящих. Молодежь возвращается с прогулки, вдалеке шумит город, и на соседних улицах движение. Соседка встает, потом садится, но я знаю — она успокоится, ей тоже хочется посидеть тихо.

Ее муж погиб на фронте. Не так давно ей пришла похоронка; и, бывает, она подсаживается ко мне поговорить.

— Ты еще здесь побудешь? — спрашивает соседка.

— Да.

— Тогда и я тоже.

— Что с тобой?

— Не знаю. Иногда я не могу гулять.

— Плохо себя чувствуешь?

— Нет, хорошо, только гулять не могу.

Она помолчала. Потом я предложила — может, поговорим.

— Погляди на них, — сказала соседка, — они разбили все фонари на аллее. И знаешь — почему?

— Хотят гулять.

— В темноте-то?

— Они устали, хотят гулять.

— Ну и пусть. И прекрасно. Хотят гулять…

Мы опять помолчали.

— Расскажи, как у тебя в типографии? — спросила я. — Управляешься?

— Да. Надо же как-то кормиться. Никуда не денешься. А потом придут и другие. Захочется есть — станешь здоровой. Еще какой здоровой!

— Расскажи, как ты вышла замуж.

— Я уже рассказывала.

— Это ты его вещи продала?

— Да. Все-таки деньги. Как ты думаешь, они на нас смотрят? — спросила соседка, кивая на проходящих.

— Говори ты тише. Хочешь яблоко?

Я вынула из мешочка яблоко. Мы сидели и ели яблоки.

— Слышишь, как дышат? — спросила она.

— Говори потише, очень уж ты громко.

Она схватила меня за руку.

— Послушай, тебе на самом деле нравится смотреть? Ты всегда здесь у ворот. Каждый вечер.

— Мне здесь хорошо. Очень хорошо.

Она замолчала, и я прислушалась к шуму улицы.

— Знаешь, — она сжала мою руку и повернулась ко мне всем корпусом. — Я иногда гуляю, хожу с ними. А иногда не могу. Дойду до ворот, а дальше не могу. Почему это? — И она заплакала.

— Может, потом будет полегче, ты погоди, — сказала я.

— Зачем все это было нужно, зачем война?

— Не знаю, думаю, кто-то этого хотел. Я так думаю.