Румынский рассказ - Эуджен Барбу

— Понимаешь, детка, — переживал он, нащупывая тапочки. — Если суп не суп, а просто водичка, зовут товарища Ундиану и спрашивают его: «Почему?», если где-нибудь неисправен кран, вызывают опять-таки товарища Ундиану. Понимаешь, нет?

У него вошло в привычку, произнеся несколько фраз, обязательно добавлять: «Понимаешь, нет?», наполняя свою присказку скрытым смыслом.

Всю свою жизнь Ундиану стремился к тому, чтобы его понимали, но поступал так, что обычно другим людям не удавалось его понять.

Появись кто-либо и скажи ему, что все понимает, да еще обоснуй это, с уверенностью можно сказать, что у Ундиану не хватило бы сил пережить подобное. Но никто не появлялся, а может, просто никто не хотел его смерти, причина не так уж и важна, но благодаря этому заблуждению, достаточно забавному, чтобы быть продолжительным, герой наш испытывал все время чувство постоянной новизны.

— Со мной происходят перемены, — доверительно сообщал он Мачедоне. — Сегодня я не тот, что был вчера, завтра буду иным, и таким образом я непрерывно испытываю удовольствие, превосходя сам себя… Понимаешь, нет?

В действительности же у него была органическая боязнь всего непредвиденного, и он принимал всевозможные меры, дабы заставить признать себя.

Одной из его жертв в то время стал аккордеонист из оркестра, которого ему направили, чтобы пристроил того куда-нибудь.

— В продовольственный склад, — решил Ундиану, взглянув на тщедушную фигурку аккордеониста. — Будете разносить продукты, помогать на кухне, — сочувственно добавил он.

— Зачем же вы со мной так, товарищ, — улыбнулся аккордеонист. — Я артист. Мне председатель профкома поручил перейти в агитбригаду, чтобы поднять настроение у людей, честное слово…

— Этим будете заниматься в свободное время, после раздачи обеда, — сказал Ундиану уже несколько раздраженно.

— Но ведь я артист, аккордеонист…

Неожиданно Ундиану почувствовал, что за этими словами, которые снова произнес стоящий перед ним человек, прячется что-то незнакомое. Губы его начали дрожать.

— Вы можете быть и Иисусом Христом! — закричал он, вскочив на ноги. Он прошелся перед артистом, раздраженно поглядывая на него, и, хотя понимал, что кричать не имеет смысла, разъяренно произнес: — Можете быть кем вам угодно! Понимаете?

— Понятно, товарищ, — склонил голову аккордеонист. — Понимаю, а то как же…

— Ну ладно, — закончил вдруг Ундиану разговор, — мы с вами еще побеседуем. — И, покровительственно обняв артиста за плечи, проводил его до двери. Ундиану питал глубокое уважение к людям, которые полагали, что понимают его. Вот почему аккордеонист стал вскоре завклубом, а заводская агитбригада заняла на районном смотре второе место.

Бригада, которая занимает второе место, это действительно бригада, — сказал сам себе Ундиану и решил отметить этот успех. Он купил бутылку своего любимого вина, сухой говяжьей колбасы (его слабость) и цветы.

— За исключением цветов, бросим все на алтарь нашей счастливой жизни, — предложил он Мачедоне, блестя глазами.

Они провели прекрасный вечер. Опустив голову на стол, он задремал, а когда Мачедона разбудила его, засмеялся и с удовольствием стал напоминать ей, как они познакомились. Он всегда вспоминал с удовольствием об этом случае. Ундиану ехал в автобусе домой или еще куда-то, да это и не важно, а рядом с ним стояла маленькая женщина, прижатая к поручню. Народу в автобусе было много. Кто-то протискивался к выходу и толкнул его, так что, в свою очередь, Ундиану был вынужден толкнуть кого-то. Маленькая женщина обернулась к нему, и он увидел ее глаза. Почему-то захотелось ему спать. Смущенный, он все же вышел из автобуса вместе с женщиной. Он вежливо остановил ее и заговорил с ней, женщина сперва молчала, а потом ответила что-то. Он предложил ей зайти куда-нибудь, он знает одно неплохое местечко, где очень здорово готовят и вообще очень уютно. Женщина согласилась, а спустя два месяца он уговорил ее (свой дом как у людей, спокойная, благоустроенная жизнь, знакомство и встречи с интеллигентными людьми, шикарные рестораны, платья и туфли по особому заказу и т. д. и т. п. … Что еще может желать для себя человек, а тем более женщина?) — она стала его женой.

— Мы же цивилизованные люди, детка, — говорил он ей, сидя на краю кровати. — Если мы будем жить порознь, мы погубим себя как личности, это же так понятно. О чем долго тут говорить, я ведь люблю тебя, — заключил он и сунулся под одеяло, из приличия сохраняя благопристойное, серьезное выражение лица.

Именно эта его прямолинейная, грубая манера рассуждать о различных проблемах, хотя бы и требующих деликатности, сбивала с толку и ошеломляла Мачедону. Так продолжалось и после замужества.

Но пора рассказать кое-что и о ней. Мачедона принадлежала к тем людям, которые накапливают чувства, не зная, куда их потом применить, но благодаря этому ощущают, что живут интенсивно. Молниеносная любовь к сокурснику, его звали Лича, пришла к ней лишь затем, чтобы укрепить в вечных сомнениях, присущих ей из-за строгого домашнего воспитания: способна ли она испытывать глубокие чувства или нет? Любовь к Личе была трудной и прерывалась из-за повторяющихся расставаний и возвращений, пока все не закончилось так же неожиданно, как и началось. Из этой любви Мачедона вышла с неясным ощущением необходимости самопожертвования, и образ этой любви скоро совершенно стерся, а припомнила она его лишь затем, чтобы не забыть окончательно, как выглядит ее молодость. Как она расценивала собственные чувства при знакомстве с Ундиану? Она работала в то время библиотекарем, работа тихая, спокойная, и поэтому напористая манера Ундиану в лоб решать любые проблемы, чего бы они ни касались, произвела на нее впечатление. Она отказалась от работы и стала домохозяйкой, его указующий перст всегда был у нее перед глазами. Соглашаясь так жить, она испытывала чувство полной отдачи семейному очагу и наравне с этим завышенное чувство уверенности в его незыблемости, в невозможности каких-либо перемен. Как и предсказала ей тетя-учительница, прожившая жизнь старой девой, Мачедона, согласившись с подобным образом жизни, отказалась, по сути дела, от необходимости принимать какие-либо решения, жить своим умом.

— Не беспокойся о том, что у тебя притупятся чувства, — предупредила ее после свадьбы тетушка, поправляя перед маленьким зеркалом свежевыкрашенные в красный цвет волосы. — Кроме того, вовсе не обязательно все время пользоваться здравым смыслом, боже упаси…

Но, ради правды, я должен здесь