Румынский рассказ - Эуджен Барбу

Турдяну тщательно просмотрел весь наш заказ, каждый пункт, вычеркнул лишние параграфы, изменил формулировки, вставил то, что, по его мнению, было необходимым, и не дозволил Нику ни единого замечания, пусть даже обоснованного. Вся эта операция длилась невообразимо долго, часа три, в течение которых Нику поочередно успел снять шапку, шарф, пальто и, наконец, пиджак; постепенно сдаваясь, он складывал на стул свои вещи, лед аккомпанемент длительных переговоров, которые Турдяну вел по четырем аппаратам. Турдяну, человек знающий и, как я уже говорил, энергичный, тем не менее при каждом телефонном разговоре находил повод похвастаться, причем так по-детски!

Первые полтора часа я слушал его с восторженным испугом, а потом забился в самый дальний угол комнаты и оцепенел под неиссякаемую похвальбу. Когда я очнулся, Турдяну орал в телефонную трубку, видимо, объяснялся с начальником отдела перевозок: тот отправил в Кымпяну оборудование с двумя опорами, а оттуда позвонили и утверждают, что получили цаплю — на одной ноге. Потом, увидев, что он закрыл папку с нашим заказом, я сразу же вскочил: слава богу, наконец можно ехать домой.

— Знаю я этих, из Кымпяну, — презрительно заметил мне Турдяну, когда я подошел попрощаться.

Ну а как же, само собой разумеется, знаешь, — подумал я. Получат оборудование, растыкают по разным складам, а потом жаловаться: нет того, нет другого… Тоже деятели… Я у них был всего один раз, но и того оказалось достаточно, чтобы понять, как там поставлено дело.

— У нас иначе, — тотчас откликнулся я. — Все пунктуальны и предельно собранны. Приезжайте как-нибудь, и сами убедитесь, в каком идеальном порядке размещено оборудование, как содержатся подсобные помещения, да что говорить…

Я, наверно, заразился от него и сам тоже начал хвастать. Чувствую, что мне трудно остановиться, и продолжаю:

— К нам и представители иностранных фирм приезжают, и все поражаются, как четко все продумано. Всем нравится.

Я говорю и неожиданно для себя открываю, что хвастаться своими успехами весьма приятно, это вдохновляет. Когда ты устал и едва держишься на ногах, начинай хвалиться, и усталость как рукой снимет. Оно ведь куда приятней, чем кричать на кого либо переругиваться.

На улице свежий холодный воздух бодрит меня еще больше. Ну и путешествие! Зато считается, что решены все проблемы.

— Радиатор работает, — улыбается нам Нистор.

— Наверно, будет похолодание, вон как много звезд на небе, — отвечаю я.

На этот раз Нику садится не рядом с шофером, а в самый угол заднего сиденья. Я расположился впереди, оборачиваюсь, и, видя, что он совсем не в настроении, спрашиваю:

— А этот анекдот ты слышал: какая разница между…?

Перевод Л. Десятниковой и С. Косенко.

Сынзиана Поп

(р. 1939)

ПОТОМУ ЧТО НЕЛЬЗЯ ИНАЧЕ

Сидя на скамейке, я глядела на проходящую мимо молодежь. Война закончилась. Было еще лето, но два каштана у ворот пожелтели и стали опадать, — может, приболели. В закатном солнце их листья вспыхивали золотом и багрянцем, и другие деревья тоже играли осенними красками.

Я глядела на проходящую мимо молодежь. Мальчики и девочки из нашего квартала прогуливались по аллее, идущей по окраине города. Вечерами они отправляются гулять, им и хорошо.

А я все сижу у ворот и гляжу. Гулять не иду. Вдруг вернется муж, а дверь на запоре. Ведь никогда не знаешь, что подумает человек, вернувшийся издалека.

Я жду. На нашей улице уже многие вернулись с фронта. Приходили и похоронки. Мне ничего не пришло. Никогда бы не подумала, что придется так вот сидеть и ждать, но что еще делать, когда наступает вечер?

На скамейке хорошо. Я гляжу, как проходит молодежь, и работаю. Если вяжу, то стараюсь не упустить петлю, чтобы все ряды выходили одинаковые. И слушаю, как слегка постукивают спицы, а потом приходят воспоминания, и тогда становится совсем хорошо.

Вспоминается множество разных вещей. Особенно часто встает перед глазами дорога, по которой я съезжала на лыжах к школе, когда была еще маленькая и жила с родителями в горах. Мысленно я спускаюсь по ней, внимательно оглядывая все вокруг, иногда останавливаясь и повторяя дорогу сначала — уж очень там было красиво.

Тропинка начиналась у нашего домика и бежала сперва через дубраву. Снегу там было немного. Деревья сплетались ветвями, землю устилали шуршащие прошлогодние листья и подопревшие, те, что опали в прежние годы. Тут я спускалась без лыж. Пахло грибами. Но когда дул ветер, листья покрывала льдистая корка. Тогда я надевала лыжи, быстрехонько скатывалась к поляне, где проходила линия фуникулера, и останавливалась. Кресла фуникулера приплывали нагруженные. На коленях у мужчин громоздились большие рюкзаки. Женщины ничего не везли. Они сидели, закутавшись в цветные одеяла; каких только здесь не было цветов! Но мне больше всего правились голубые пледы. Канат фуникулера скрипел монотонно, снег, насыщенный солнцем, слепил, наступал на меня, окружал и теснил понемногу со всех сторон. Я пьянела. Клонило ко сну — слишком много вокруг снега, и я одна.

— Эй, блондинка! — кричали мужчины. Но во мне ничто не откликалось. (Только двенадцати лет я впервые ощутила свою привлекательность.) Я махала им рукой и, если не торопилась, вынимала завтрак и с аппетитом ела.

За линией фуникулера начинался Сулинар. Спуститься с него было непросто. Склон крутой, тут не обойтись без слалома, а лыжи иногда слишком разгонялись. Холодный воздух хлестал щеки, и, бывало, пока доберешься до школы, на лице выступят капли крови.

Потом мне купили специальные очки. С ними было легче, хотя снег красивее, когда он белый.

С Сулинара я спускалась хорошо. Ни разу не упала. Но однажды зимой мне перебежала дорогу стая лис, и я сломала себе ногу. Тогда пришлось долго пролежать одной. Вокруг ни души, ни ветерка, и лес стоит как зачарованный. Тишина. Только изредка слышно, как падает снег.

Мне нравились рыжие лисы. Дождавшись весны,