Румынский рассказ - Эуджен Барбу

видели желтую и мягкую, выложенную на деревянные доски мамалыгу, и каждый представлял себе при этом разные подробности. Один видел, как его мать снимает намотанную на гвоздь нить, берет ее за концы и принимается этой нитью резать мамалыгу на куски. Марин, сын дяди Фружины, видел, как его сестра сидит пригорюнившись в уголке, стыдясь того, что мамалыга у нее подгорела. А случайно завернувший к ним сосед говорит, подмигивая и указывая на трещину в корочке мамалыги:

— Ждет тебя вечерняя дорога, Вета, поверь моему слову.

И на деревянных досках лежала дымящаяся мамалыга, а на черном дне пустых чугунных котелков с пригоревшей коркой вода бормотала свои были и небылицы.

И тут ребята вспомнили, что говорили их отцы перед тем, как уехать в Сэлэтрук. Они замерли, словно пораженные громом, — только ноздри у них раздувались.

Эта неподвижность и немота длились всего несколько мгновений. Опомнившись, они задали такого стрекача, точно их подгоняли крапивой. Очки в это время были у Пикэ, сына тети Марии — жены дяди Ницы. И Пикэ совсем позабыл о них. Очки свалились у него с носа, а он даже не остановился, чтобы их поднять. И все, кто бежал за ним следом, не замечая этого, топтали их ногами, пока от очков не остались одни осколки. Додец, который бежал последним, на самой вершине горы нашел половину оправы с кусочком цветного стекла, но тут до него донесся кисловатый запах укропной запеканки. Он швырнул на землю половину очков и, не помня себя, стал с гиканьем отплясывать на том месте, где они лежали, а потом все с тем же гиканьем помчался в деревню, раскинув руки в стороны и гудя как самолет, — ему казалось, что так он скорее попадет домой.

И только Гогу Фабрика, который не почуял ничего необычного в том ветре, что дул со стороны деревни, не понял случившегося и с плачем стал собирать осколки своих очков.

Перевод Т. Свешниковой.

III

Вирджил Дуда

(р. 1939)

ПЕРЕЖИВАНИЕ

День сегодня выдался тяжелый, а Нику сказал, что выезжаем в пять утра, иначе, мол, и ехать не стоит; оттого к усталости, одолевавшей меня, прибавилось какое-то смутное раздражение, и заснул я довольно поздно.

Проснулся же легко и почувствовал себя спокойным: дудки, не опаздываю. Я включил свет; без четверти три; и двух часов не прошло, как я лег в постель. Условлено встретиться у гаража без десяти пять, то есть я на час, а то и на полтора опередил звонок будильника. Но едва щека опять коснулась подушки, я понял: заснуть мне больше не удастся. Будешь бояться не услышать будильник. Да и злость разбирала. Ну почему не договорился с вечера, чтобы машина заехала за мной! А того лучше — сообразить накануне да и отдать Нику папку с чертежами и документацией, поехал бы он один — и дело с концом. Понять не могу, зачем я ему понадобился.

«Опаздывать нам нельзя, — предупредил меня Нику вчера. — Встречаемся без десяти пять у гаража, в пять надо выехать, иначе пока доберемся, то главного инженера по монтажным работам не застанем. Он появляется ровно в восемь, а потом носится по объектам, и попробуй его изловить». Лежа без сна, я вспомнил, как Нику толковал, что если заезжать за мной, то мы неминуемо опоздаем. Почему это? Я собрался было ему сказать, чтоб не говорил глупости, но к вечеру так устал, что не осталось сил на нудный спор. А надо было поспорить, хоть даже и поругаться, проку оказалось бы больше, чем сейчас ворочаться эти два часа, что остались до подъема, лежать с открытыми глазами и прокручивать в памяти его доводы, раздражаясь от настойчивости, с которой он требовал моего участия в этой командировке. Минувшая неделя была у меня очень трудной, дел невпроворот, некогда и пообедать. А тут на тебе, и ночью не отдохнуть. Все из-за его тупости. Что за тупость! Ехать мне на завод, к нашим поставщикам никакой необходимости, никакого смысла. Нику прекрасно может съездить и без меня. А так ночь кошке под хвост, а впереди еще и день, столь же бестолковый. Мне разве делать нечего? На третьей турбине никак не закончат ремонт, да и Думитреску твердит: необходимо наконец найти время и спокойно обсудить, что там вышло с маслобаками и кто все-таки виноват. А теперь из-за Нику мне придется ехать в Бухарест, причем совершенно впустую.

В половине пятого я был у гаранта.

— Радиатор не в порядке, — сказал мне шофер и широко улыбнулся.

Естественно, не в порядке, я б удивился, будь все нормально.

Нику явился без пяти пять, в прекрасном настроении, оживленный и стремительный, пожал мне руку, направился к шоферу.

— Здравствуйте, дядюшка Нистор, как дела?

— Радиатор что-то барахлит, — улыбнулся и ему шофер.

— Ха-ха-ха, — засмеялся в ответ Нику и хлопнул шофера по плечу. — Ничего, с вами-то мы не пропадем, доедем. Ты готов? — спросил он меня. — Тогда в машину! — и энергично махнул рукой.

Я откинул переднее сиденье и протиснулся на заднее. Затем натянул рукавицы и нахлобучил шапку на самые уши. Нет, Нику положительно глуп. Радиатор не в порядке, а он посмеивается: ха-ха-ха. Мало того, что сам опаздывает, так еще меня спрашивает: готов ли я! Я заранее представил себе, как он станет трещать всю дорогу. Анекдоты, примитивнейшие шутки, похвальба о своих приключениях за границей…

— Пять, поехали, — скомандовал Нику.

Он сел рядом с шофером и захлопнул дверцу с таким грохотом, что захотелось стукнуть его папкой по голове.

Вначале он принялся беседовать с шофером. Хоть бы меня оставил в покое и не приставал! Я забился в самый угол и закрыл глаза. Было очень холодно. Черт меня дернул вместо теплых ботинок нацепить туфли. Да еще и галстук, туго повязанный, раздражал меня. Я открыл глаза и с ненавистью посмотрел на Нику, на его круглое лицо, тщательно выбритый подбородок.