Румынский рассказ - Эуджен Барбу

«Почему ты так спишь? — думал мужчина. — Почему не хочешь спать у меня на руках? Нас разлучает твой сон. Зачем?» Он собрался уже произнести имя женщины и попросить, чтобы она обняла его, но, пораженный, обнаружил, что не помнит ее имени. «Вот-те на!» Он попытался опять улыбнуться, чтобы снять чувство неловкости, сразу же стянувшее ему затылок. «Анна? Мария? Елена? Иоана? Глупости какие-то! Надо же, не могу вспомнить! Ева? Кармен? Элиза??» Так и не сумев припомнить имя жены, он растерялся, решив, что по необъяснимой причине его внезапно поразила полная потеря памяти. Осторожно он начал нащупывать в ней нить: кажется, он плавал под водой, разыскивая старое оружие… Река и весь тот, прежний, мир сразу же вернулись. Та река, которая будто бы не текла, а стояла на месте как неживая, та река вновь очутилась здесь. Возвратилась и та милая, несносная девушка.

«Ты боишься смерти?» — спросила она и, обломив ветку ивы, принялась сдирать кору. А так как он молчал, словно растворился в воздухе, девушка продолжала в том же тоне: «Скольких ты любил?»

Мужчина тряхнул головой и открыл глаза. «Прошло двадцать лет с тех пор, как мы ссорились в последний раз», — подумал он и заметил: занавеска легонько колышется, будто за ней кто-то, выжидая, притаился. Но за окном ничего не было, кроме беловатой мглы. «Может, я думаю все время о ней оттого, что прозевал любовь? Но разве можно так влюбляться в собственные неудачи? И вообще любовь ли это? Разве я любил ее сильнее, чем теперь свою жену?»

Мерное и теплое дыхание женщины приводило в трепет, а легкое, горячее дуновение касалось его глаз. «Все это глупости! Ее зовут Флорика. Поразительно, как я мог забыть?!»

Теперь луна висела совсем близко и была похожа на полное и румяное женское лицо. Казалось даже, она подмигивает, хотя для этой стриженой Джоконды подобная мимика была бы, пожалуй, нелепа. Мужчина поспешил тоже подмигнуть несколько раз, но лицо луны уже утратило всякое выражение и опять превратилось в простой мяч диковинного белого цвета. Протянув руку, мужчина хотел было погладить жену, но вовремя спохватился, побоявшись потревожить ее сон. «Я счастлив с тобой, Флорика! — подумал он в приступе благодушия. — Мы ведем размеренную жизнь, не ссоримся и никогда не надоедаем друг другу, каждый час дня мы умеем наполнить чем-нибудь радостным или осмысленным. Нелепа даже мысль о бегстве от тебя в погоне за тенью давно иссякшей любви, выдохшейся, прежде чем во что-либо превратиться». Он шумно вздохнул и сказал сам себе: «Все, я остаюсь, мне некуда и незачем идти — уходить, бежать от счастья бессмысленно».

Но поспешность, с которой он все это произнес, отозвалась беспокойством. «Я остаюсь! — повторил он. — Не хочу, не желаю, не имею права уходить!» Но мышцы сами уже сжались, готовые к прыжку. «Тебе незачем идти туда! — настаивал разум. — Ты гонишься не за любовью, а за призраком, нельзя быть влюбленным в неудачу! Ты счастлив здесь и здесь должен оставаться!» Но напрасно, он уже начал подниматься.

И тогда луна неожиданно погасла. Вставая, он думал только о том, что в комнате почему-то померкло, все залито дегтем, абсолютно все и его душа, еще недавно такая белая. Он встал с постели босиком, потянулся за одеждой, нащупал бумажник и взглянул на светящиеся стрелки часов. «Половина третьего», — отметил он про себя и устремился из комнаты в смутном порыве, рассчитывая успеть на трехчасовой поезд, тот самый поезд, который сможет отвезти его назад, туда, к той реке… Его бил озноб и окружали запахи, которые он считал давно забытыми. Он чувствовал, как спешит по каким-то улицам, насвистывая очень знакомую песенку, и она отдается странным эхом в лабиринте домов.

Часа в три ночи женщина испуганно проснулась, оторвавшись от приятного сна. Пульс бился часто, пришлось задерживать дыхание, чтобы угомонить сердце. Она почувствовала, что место рядом с ней пусто и уже остыло. Встревоженная этим, зажгла лампу и недоверчиво ощупала пустое ложе. В последнее время у нее из-за беременности часто случались приступы головокружения, тошноты, порой даже галлюцинации. Она прикусила пальцы и убедилась, что чувства ее не обманывают. Место рядом действительно было пусто, но в таинственной тишине комнаты кто-то словно выводил некую песенку.

…Супруг, скатившись ночью с кровати, растянулся на полу и тихонько насвистывал во сне.

Перевод С. Косенко.

Николае Веля

(р. 1936)

ОЧКИ

Взрослые и ведать не ведали о забавах своих детей…

Было это в засуху сорок шестого года. Прекрасный лик земли искажала мучительная боль, а с ее разверстых уст, высохших и почерневших, уже готовы были сорваться страшные проклятия прямо в лицо бездумному, красивому лазурному небу. Травы пригибались к земле, точно искали спасения от враждебного палящего солнца под кровом собственной своей тени. Деревья высыхали, роняя свои листья, и стояли голые и убогие, и похоже было, что это дети нарисовали их прямыми линиями мелом на доске.

Люди были немногословны и терпеливы. А за столом рассказывались разные случаи военных лет, когда было еще более голодно. Женщины говорили своим детям, чтобы ели они понемногу, как воробышки, будь то кукурузная или пшенная каша, мамалыга или ржаной хлеб. И хоть и были люди скупы на слова, всяческие слухи росли и ширились, как никогда раньше. Рассказывали, будто то ли в Молдове, то ли где-то ближе по соседству, в деревнях, что стоят внизу, на равнине, людям живется и того хуже. Что будто идут они себе и идут по проселку, а чуть выйдут на шоссе, падают как подкошенные. И что в животе у них доктора находят только дубовую кору да комки бумаги. А еще рассказывали, будто одной монахине из скита, что под горой, явилась средь бела дня Пресвятая Богородица и поведала ей, что скоро-скоро упадет в море звезда Полынь и что воды обратятся в хмельную полынную настойку и с шумом выплеснутся на раскаленную землю. И тогда почти все люди умрут в опьянении, и только дети, не приученные к питью, вступят на ладьи, спустившиеся с небес и тем спасутся.

Но дети это не ведали и предавались