Румынский рассказ - Эуджен Барбу

о себе знать мозоль, притаившаяся на мизинце правой ноги. Пока она смазывала это место мозольной жидкостью (вообще-то мозоль была совершенно незаметна, ноги у Юлианы были великолепны, стопа к пальцам сужалась, делалась нервной, темпераментной, перламутровые ногти превращали эти ноги в совершенство, летом к ним так шли босоножки), она импровизировала песню, в которой речь шла о некоем мужчине по имени Ренато, человеке неблагодарном, о зеленой кошке, серебряной лисице, длинной, как сигара, машине и об оркестре Кенни Болла…

Думитреску открыл дверцу «трабанта». Фары встречной машины высветили его столь внезапно, столь безжалостно, что он почувствовал себя неловко, словно стоял нагишом, а его красавица машина показалась ему просто облупившейся коробкой из прессованного картона; прежде чем втиснуться за руль, он помедлил и силой воображения ощутил себя в иной ипостаси, в роли человека, который садится в  д р у г у ю  машину, под объективом фотокорреспондента иллюстрированного журнала.

— От нас зависит, чтобы все было как в кино, — сказал Думитреску поверх спущенного стекла какой-то женщине с желтым пучком волос.

Женщина не повернулась, но и не отошла от края тротуара, и он был уверен, что она его внимательно слушает: хоть его машина не была «кадиллаком», но и женщина была не Брижит Бардо, так что у нее, с точки зрения Думитреску, не было никаких оснований капризничать.

Женщина замедлила шаг, потом остановилась и начала что-то искать в сумочке под холодным ртутным светом фонаря, только что вспыхнувшего над тротуаром.

Думитреску притормозил возле нее. Он напевал вполголоса, делая ставку на свой очень низкий регистр и прикидываясь, что его нисколько не огорчает отсутствие приемника, который он, чтобы отличаться от остальных, сам якобы и снял.

Именно в этот момент улицу переходила группа молодежи со спортивными сумками — человек десять, кое-кто в синих тренировочных костюмах; они громко разговаривали. Поравнявшись с «трабантом», они его ради шутки толкнули, покатили, а потом приподняли и несколько метров пронесли, подбадривая друг друга выражениями, хорошо известными любителям спорта. Тщетны были попытки униженного, разгневанного Думитреску остановить их.

— Шут, — взорвалась вдруг женщина без всякой видимой на то причины, — кретин! — Она захлопнула сумку и вылила на него целый ушат брани: — Что ты себе позволяешь? Да если хочешь знать…

Но Думитреску уже отъехал и думал теперь о Юлиане…

Импровизированная песня Юлианы забросила ее далеко-далеко, на парусное судно, в Саргассово море (море с самым для нее  в о л н у ю щ и м  названием, самое желанное море. С ним были связаны воспоминания о книжках с замусоленными страницами, всегда без начала или конца, которые она с упоением читала на бесконечных уроках естествознания, книжки о яхтсменах, для кого тропики — всего лишь очередное приключение). Но Юлиана лукавила, в действительности она была уверена, что никогда не увидит Саргассова моря; более того, она и не собиралась когда-нибудь туда попасть.

Напевая, она вошла в спальню. Там было темно. Она повернула ручку приемника. П р о н и к н о в е н н ы й  зеленый глаз, шкала, освещенная, как щиток приборов в восьмицилиндровом лимузине, — от всего этого она испытала необыкновенное удовлетворение. И в кино очень часто любимый герой ходит или, вытянувшись на кровати, размышляет, задумчивый и печальный, курит или лежит — руки на затылке, и все это вот в такой же комнате. Жизнь очень близка к тому, что случается на экране. Юлиана нашла, что сама она живет совсем как в кино. И начала новую песню…

— О, мой любимый, — сказала она, адресуясь к Думитреску — дверь еще не была открыта, но Юлиана уже давно нежилась в его объятиях, ее волосы были все еще влажные, — я думала, ты не придешь, сколько уж я тебя жду, сейчас больше половины десятого.

Стоя на пороге, она накинула на себя халат — это была одна из ее всегдашних уловок.

— Я тебе кое-что принес, — сказал Думитреску.

Стоя в плаще, еще не сняв шляпы, с Юлианой на шее, он хорошенько уперся подошвой правой ноги, поднял согнутую левую, изогнувшись, наклонился таким образом, чтобы не потревожить любимую, и ухитрился развязать шнурок на ботинке.

— М-м-м-м-м, — сказала Юлиана.

Перевод И. Огородниковой.

Сорин Тител

(р. 1935)

МОРОЗ

К концу ноября погода вдруг переменилась, ударил крепкий мороз. Митру торчал на гигантском бульдозере. Лопоухая голова с окоченевшим красным лицом напоминала свеклу. Дул злой ветер, Митру то и дело облизывал губы, и от этого губы растрескались, а глаза казались сухими и как-то странно блестели. Работать на дороге оставалось еще дней десять, и все дружно ругали этот нежданно грянувший холод.

По вечерам в открытом специально для них буфете толпились бывалые бородачи с обветренными лицами и зеленые юнцы, которые еще ни разу в жизни не брились. Слегка разогревшись от выпивки, все отправлялись на боковую. В бараке было не слишком тепло, и, чтобы согреться, приходилось спать, прижавшись друг к другу. Митру спал рядом с Помпиликэ, парнем из Турну-Северина. От того нестерпимо разило чесноком. Не желал Помпиликэ отказываться от чеснока — хоть тресни! «Понимаешь, батя, без него заболею гриппом — это уж как пить дать!» Митру и Помпиликэ были одногодки. Обоим по восемнадцать.

Через дорогу от буфета стояло солидное здание — оно существовало еще до их приезда. Там разместились канцелярии кооперативов окрестных сел. Однажды, оставшись дежурным по баракам, Митру отправился туда за угольком: спичек, чтобы разжечь печку, у него не было. В канцелярии, куда он вошел, сидели всего две женщины. Одна уже на возрасте, блондинка, в голубом пушистом свитере. Была она, как показалось Митру, большая и добрая. «С такой, ясное дело, согреешься, не то что с этим скелетом Помпиликэ», — подумал Митру без всякой задней мысли. А потом, спохватившись, вспыхнул. Другая сидела около круглой, раскаленной докрасна печки и грела ноги. Их-то — ее ноги — сперва и увидел Митру и тут же вспомнил о мозолистых лапищах Помпиликэ. Девушка была очень молоденькая, примерно его возраста, и он вдруг, неожиданно для себя спросил:

— Небось холодно с голыми-то ногами?

— Они не голые, в чулках. Только чулки очень тонкие.

— И что же, такие чулки греют