Румынский рассказ - Эуджен Барбу

— Греют.

— Здесь-то, в тепле, ясное дело, греют, — сказал он почему-то грустно.

А потом Митру повадился в свободное время приходить сюда — сядет молча у печки и греется. Девушка печатала на машинке, и от этого монотонного стука его охватывало какое-то странное спокойствие: будто девушка шептала ему неведомые прекрасные слова. Печка уютно потрескивала, и ему казалось, что он дома. Девушка и та, другая, немолодая, привыкли к нему и в обед уже поджидали. Здесь, у огня, его обветренное, померзшее лицо будто слегка оттаивало и снова становилось детским. Он сидел на полу молча, на вопросы отвечал односложно — было видно, что говорить ему не хочется. Отогревшись, он поднимал голову и наблюдал, как девушка печатает.

— Трудно было этому делу научиться?

— Хочешь, и тебя научу?

— Что у меня, других дел нету? Да, вот это жизнь! Сиди себе у печки — и тук, тук! — весь денек. Потому, наверное, у тебя и лицо такое.

— Какое?

— Как цветок, — сказал он и вдруг смутился.

Девушка покраснела и примолкла, продолжая ожесточенно отстукивать на машинке. Он не знал даже, как ее зовут, но часто о ней думал. Впрочем, он и сам не понимал, ради чего ежедневно в час дня стучал в дверь этой канцелярии — ради девушки или ради круглой печурки, встречавшей его, как кошка, веселым мурлыканьем. Во всяком случае, он с нетерпением ожидал обеденного перерыва.

Но однажды, когда он во время обеда, как всегда, постучав в дверь, вошел в канцелярию, той девушки не было на ее привычном месте у печки. Он ничего не спросил, прошел тихонько на свое место и стал греться. Новая девушка приветливо улыбнулась ему. Она тоже была молодая. Но Митру почему-то понял, что теперь было бы странно приходить сюда.

— А с той что-нибудь случилось? — спросил он вечером у Помпиликэ.

— С какой это, с той?

— Ну с той, которая сидела у печки, — раздраженно сказал Митру, совершенно позабыв, что никогда не рассказывал Помпиликэ про девушку.

— У какой печки? — недоумевал Помпиликэ.

— С той, которая стучала на машинке, — продолжал Митру.

— Ах, с той! — Помпиликэ притворился, будто понял.

— Которая ноги у печки грела.

— А, знаю, знаю. — Помпиликэ сделал вид, что теперь все ясно.

— Понимаешь, я каждый день туда ходил, — вдруг разоткровенничался Митру. — Вначале думал — из-за печки хожу, печурка там, здорово так мурлычет. Понимаешь, когда торчишь весь день на холоде, хочется немного в тепле побыть. Вот я все и думал, что из-за печки хожу. Думал, девушка — вроде как приложение. Посадили ее там, чтобы теплее было. Потом девушка исчезла, и тут я понял, что приложением была печка. Черт побери, да я с ней, кажется, и в комнате без печки готов сидеть! Вот скажи, Помпиликэ, что мне теперь делать? За ночь я, конечно, согреюсь, только ведь для души этого мало.

— Надо ее украсть, — выпалил Помпиликэ.

— Куда ж мне ее привести-то — к нам в постель? Чтобы она тебе ноги грела? — сетовал Митру.

— Не беспокойся, вы и вдвоем согреетесь! — И Помпиликэ расхохотался.

— Да что ты смеешься-то? Думаешь, я ее только для согрева взял бы? А ты знаешь, какое у нее лицо? Бархат, вот. Шелк, вот. Цветок, вот.

— Давай поищем ее, Митру.

— Давай, поищем, Помпиликэ, — произнес Митру и удивился, что не подумал об этом раньше.

Ведь он даже не спросил, куда уехала девушка. Вел себя, как кретин.

На другой день он вошел в канцелярию, но не сел, как обычно, у печки. На женщину в голубом свитере обрушился град вопросов.

— Она не хотела тебе ничего говорить. Адела девушка чуткая, не хотела тебя расстраивать. У тебя работа тяжелая, она тебя жалела, — объяснила женщина.

— Нечего было жалеть, — нахмурился Митру. — Кто-то должен же прокладывать дороги. Как без них-то? Вот сейчас, не будь дороги — как бы я мог ее найти?

Эта мысль поразила его самого. Ведь и вправду, девушка должна быть где-то там, в конце дороги, и, может, он специально для нее эту дорогу и проложил. Он расстелил дорогу у ее ног, и однажды девушка взяла свой сундучок и исчезла там, где дорога кончалась. А может, он проложил дорогу для себя, чтобы можно было искать и найти девушку…

— Слушай, Помпиликэ, я отправлюсь ее искать, — сообщил он приятелю, когда оба улеглись. — Вот как закрою глаза, так вижу ее где-то на обочине. Эх, да разве тебе понять! Стоит она, поднимает руку. А грузовики проносятся мимо и не останавливаются.

— А если останавливаются? — возразил Помпиликэ. — Много ты понимаешь!

На другой день потеплело, изморозь растаяла, и деревья стояли черные и невзрачные, такие же невзрачные, как равнина, тянувшаяся за обочиной. Одно было ясно: пришла весна. Сидя рядом с шофером, Митру думал: «Погляди-ка, а ведь морозы-то отошли!» Дорога расстилалась перед машиной — лента, которая приведет его прямо к той.

Перевод Татьяны Ивановой.

Корнелиу Омеску

(р. 1936)

ПРИМНИЛОСЬ

В счастливом забытьи мужчина смотрел на занавеску, освещенную луной. Рядом, уютно свернувшись и ровно дыша, спала женщина. «Что бы случилось, — подумал он вдруг, — если б я встал, оделся и ушел… туда?»

Он не сразу понял, где, собственно, могло бы находиться это «туда», но уже через мгновение ясно увидел перед глазами одиноко стоящую купу тополей, речной берег со старыми, корявыми ивами, которые, казалось, покорно и нежно окунали свои тонкие ветви в гладкое зеркало воды. Не здесь ли прошло самое прекрасное лето его юности. Он знал, что ему не уехать и что если даже решиться, то возвращение туда окажется напрасным. «Я счастлив, — сказал он себе, — то время и вообще все прежнее осталось позади. Что искать, зачем рваться туда? Я ведь счастлив, а