Румынский рассказ - Эуджен Барбу

— А что, сынок, небось давно не ел, как люди-то едят?

Додец подумал, что отец его просто так спрашивает, и ответил:

— А ты, тятя, будто и не знаешь…

— Да знать-то знаю, да вот в толк не возьму, что ты про то думаешь. Чего вечером-то на стол подавать?

Додец чуть было не выпалил: запеканку с укропом, но ему казалось, что отец посмеивается над ним, и поэтому он ответил уклончиво:

— Чорбу с бараниной и петрушкой, утку с капустой, а на второе (он слышал, как отец, рассказывая о том, как их кормили в армии, говорил второе, и это, неизвестно почему, казалось ему чем-то особенным — чем кончается обед), а на второе — пончики с маком.

Отец, который говорил вполне серьезно, не стал сердиться на сына, что тот не так понял его слова. На этот раз он ответил с мягкой иронией:

— Ну, это ты, брат, того, перехватил. Дело твое, но я то думал, что с тебя и запеканки хватит.

Додец промолчал. Он осторожно ел хлеб, чтобы хватило и на очки. Поэтому отец сказал ему:

— Ешь-ка ты, сынок, повеселее — хлеба у нас довольно. Ешь вволю.

Но Додец продолжал есть по-своему. На этот раз отец вроде бы как рассердился:

— Или не слыхал, что тебе отец говорит? Ешь, как все едят, хватит нам хлеба.

И, повернувшись к жене, добавил:

— Скажи ты ему, мать, чтоб ел себе, не жалел. Нынче поеду я в Сэлэтрук за помощью, и уже вечером-то наедимся до отвалу.

Он сказал жене, чтоб та уговорила сына, потому что сам он, видно, боялся, что ему Додец не поверит, как не поверил тогда, когда он спросил, чего бы тому хотелось съесть.

Мать сказала:

— Ешь, сынок, отец-то ведь нынче помощь получит, вот и сделает тебе мамка запеканку с укропом.

Додец удивленно смотрел то на мать, то на отца и от изумления даже не заметил, как отломил несколько кусочков побольше. Но потом опомнился и опять принялся отщипывать понемногу. Отец, увидев это, положил свою ложку и сказал:

— Дай-ка мне сюда хлеб.

Додец протянул ему свой ломоть. Отец принялся крошить его на мелкие кусочки, потом сгреб их ладонью и отдал сыну:

— Ну-ка я погляжу, как ты будешь есть. И чтобы каждую ложку заедал хлебом. А то, глядишь, и совсем забудешь, как люди едят.

Додец стал есть, давясь, глядя в глаза отцу. Потом, когда осталось только два кусочка, бросил ложку и с плачем выбежал на улицу.

Около полудня, после того, как отец уехал, он отправился на Лысый Луг. Там собрались все ребята, и почти все принесли то, что требовал Гогу. Вскоре пришел и он сам. Все столпились вокруг него, и каждый показывал то, что принес. Но Гогу отстранил их.

— Сегодня буду смотреть только я. А вы будете ходить за мной и спрашивать, как что выглядит, и я вам буду отвечать. Пошли к реке! — И Гогу помчался через кукурузное поле. Все побежали вслед за ним. Те, которым только раз, на бегу, удалось взглянуть через очки, спрашивали:

— А какая кукуруза у дяди Рэдоя?

— Зеленая.

— Неужто зеленая? — не верили ребята, глядя на белые поникшие листья кукурузы.

А те, которым ни разу не удалось посмотреть через очки, сомневались еще больше.

— Побожись!

— Вот ей-богу!

Потом, пробежав кукурузное поле:

— Ну а фасоль у дяди Цукулете?

— Зеленая!

— Да неужто?

— Зеленая.

— Побожись.

— Ну, ей-богу.

И дальше:

— А конопля дяди Никэ?

— И она тоже.

— Скажи: пусть отсохнут у меня руки и ноги!

— Пусть у меня отсохнут руки и ноги!

Так продолжалось, пока они не выбежали к реке. Здесь они остановились. Вода в реке высохла — не река унесла ее, а засуха. И ребята брали камни с высохшего дна и шли с ними к Гогу. Особенно те, которые никогда не смотрели через очки.

— Ну, какой он?

— Зеленый.

— Надо же!

И все в том же духе.

Тогда Додец взял кусок кремня и отнес его Гогу:

— Ну и какой он?

— Зеленый?

— Да как же не быть ему зеленым, если он и без очков зеленый? Так я и думал, что с этими очками дело нечистое.

Ребята засмеялись. По правде говоря, Додец поступил так потому, что хотел насолить Гогу, — он знал, что тот ни за что не даст ему очки. Гогу показалось, что ребята потеряли веру в очки, и он сказал:

— Кто принес то, о чем я говорил, пусть берет очки, пока мы дойдем до деревни.

Марин, сын дяди Фружины, протянул ему узелок с кукурузной мукой и взял очки. Все устремились за ним.

— Ну что?

— Зеленый!

— Неужто зеленый?

— Зеленый.

Через некоторое время Гогу взял у него очки и отдал другому. И тот, у кого он отбирал очки, бежал позади всех, растерянный, словно отбившийся от стада, и уж ни о чем больше не просил.

Так бежали они кружным путем, через кукурузные поля, пока не добрались до Мумаевой Горы, откуда был спуск к деревне. И здесь они вдруг остановились как вкопанные. Все почувствовали, пока бежали вверх, к вершине горы, на которой теперь стояли, едва заметное дуновение ветра. И этот ветер донес до них из деревни запах подгоревшей мамалыги. Они этого запаха уже давно не слышали. Как видно, женщины или девушки, которые варили мамалыгу, разучились это делать, и вот теперь она подгорела. Ребята мысленно