Румынский рассказ - Эуджен Барбу

В гости к Гогу Фабрике (отца-то его, по правде говоря, звали иначе, но был у них в хозяйстве куб для цуйки да машина, что отделяет сливки от молока, — за то и прозвали его Фабрикой), так вот, к ним в гости приехал на днях брат Гогу — он служил в Питешти рассыльным в лавке. Одет он был по-городскому и носил очки с зелеными стеклами. Потом он уехал, а очки забыл. Один только Гогу и знал об этом. Как только брат уехал, Гогу тайком взял очки и вышел в сад, а потом и в поле. Там он надел их и вначале попросту остолбенел. Все вокруг выглядело иначе, словно он попал в другой мир, и, бог знает отчего, он ощущал повсюду такую тишину, что слышал лишь биение своего сердца. На солнце, от которого раньше он не знал, как бежать, как скрыться, и на которое не смел поднять глаза, теперь можно было смотреть не мигая, как будто это был неподвижный красный шар. И когда он пристально глядел на него, ему хотелось засунуть руки в карманы и сжать их в кулак, чтобы они казались больше. Так делаешь, когда сталкиваешься лицом к лицу с врагом, которого больше не боишься. А еще он видел нависшую над землей большую тень, из которой, казалось, вот-вот хлынет дождь. Так он стоял некоторое время, пока ему не захотелось сорваться с места и помчаться вперед в своих зеленых очках. Он бежал прежде всего потому, что на бегу ветер забирался ему под рубашку, обдувал лицо, шею и руки, охлаждая его. И ощущение этой прохлады связывалось у него с той большой тенью, что виделась ему сквозь очки и что предвещала дождь с его тяжелыми каплями. А еще он бежал, потому что видел, что все вокруг зелено: и кукуруза, и фасоль, и картофель, и сливовые деревья. Все то, что раньше он видел сухим и белесым, словно посыпанным мукой. И он перебегал от одного растения к другому, чтобы поближе рассмотреть их и потрогать.

В тот первый день Гогу бегал как одержимый по саду и в поле, пока не добежал до пастбища на Лысом Лугу.

Здесь собирались почти все деревенские ребята от пяти до восьми лет. Они приходили по большей части безо всякого дела, потому что всю скотину либо прирезали, либо она сама пала. Они приходили сюда играть, и Гогу дал им поносить очки. Вначале они глядели на солнце, громко удивлялись, потом вдруг срывались с места и мчались от куста к кусту, от орешника к шиповнику. А то и вовсе выбегали за пределы пастбища и оказывались в кукурузном поле. Они разглядывали отдельно каждый кукурузный початок, видели, что он зеленый, но, потрогав пальцами, понимали, что он сухой, дивились этому, но не слишком, — они оставляли разгадку этого несоответствия до другого раза — и перебегали к тыквенным плетям, которые также виделись им зелеными, но к ним они уже не прикасались, а бежали туда, где росли картофель или фасоль.

Гогу бежал вслед за ними и кричал, чтобы они отдали ему очки. А тот, у кого они в тот момент были, начинал упрашивать, чтобы Гогу дал ему добежать «вон до той сливы или вон до той орешины». И Гогу соглашался. Добежав до назначенного места, временный владелец очков просил дать ему только покружиться, и все. И он начинал кружиться, прижимая пальцами дужки очков над ушами, чтобы они не упали. И кружился до тех пор, пока полосы кукурузы и пшеницы, фруктовые деревья и дома сами не пускались в зеленый хоровод и не сливались с небом, которое тоже было зеленоватым, так что казалось, будто ты накрыт круглым и большим, до самой земли, ореховым листом. И чудилось, что и воздух зеленый, даже бархатисто-зеленый, и его можно взять в пригоршню и раскрошить. И дети протягивали руки, чтобы схватить и размельчить его кончиками пальцев. Тогда Гогу Фабрика, видя, что тот, у кого были очки, уже не придерживает их руками, срывал очки и убегал, чтобы отдать их другому. А тот, кто перед этим кружился, еще продолжал покачиваться стоя, но потом падал на землю, и долго еще у него перед глазами оставались зеленые круги. Упав на землю, он вдруг начинал чувствовать, как болят у него пятки, — пока он бегал, в них вонзались всякие шипы и колючки. Но тогда он их не замечал, а почувствовал лишь теперь, и это терзало его, как кара за содеянное.

С некоторых пор дети собирались на Лысом Лугу только для того, чтобы смотреть через очки.

И когда Гогу увидел, что очки в таком большом ходу, он сделался привередливым и объявил, что даст смотреть через очки только тому, кто принесет из дому краюху хлеба толщиной с ладонь или две горсти проса, или кукурузной муки. А делал это Гогу не потому, что у них дома нечего было на стол поставить, — жили они в достатке, — а потому, что уж такова была их порода: всюду и во всем искали они выгоду.

И ребята, к удивлению своих родителей, вдруг стали быстро наедаться и выходить из-за стола, когда в миске еще оставалась чорба, и, крепко зажав что-то в обоих кулаках, спешили поскорее прошмыгнуть в дверь.

День, когда началась эта история, был такой же, как и все другие дни. И все же многое в тот день было удивительно — так, по крайней мере, думал Додец, сын Гики Цукэ. Прежде всего, почему-то все сели обедать раньше, чем обычно. И потом, когда уже сидели за столом, его отец не стал рассказывать, как во время войны, в окружении, ел он корни абрикосовых деревьев и яблоневые листья, изъеденные тлей, и как это было вкусно. Да и мать тоже не стала напоминать, чтобы отщипывал он от краюхи ржаного хлеба понемногу, точно воробей. Но сильнее всего поразило его то, что и краюха хлеба была больше, чем всегда, так что, по его подсчетам, он и сам мог поесть вволю, и выкроить кое-что для Гогу Фабрики, чтобы тот дал ему взглянуть через очки.

Они сидели за низким столом на маленьких табуретках. Посреди стола стояла миска с похлебкой из лебеды. Додец ел молча, подставив под ложку кусочек хлеба. Они ели, а отец ласково спросил его: