Румынский рассказ - Эуджен Барбу

Но фраза «я счастлив» вдруг показалась резко неприятной, и он поспешно поправился: «Я удовлетворен, только и всего, но это еще не счастье». Медленно и неумолимо стало в нем нарастать желание непременно уехать, желание, которое он не в состоянии был объяснить. Он пытался оставаться спокойным, очень спокойным, надеясь, что какое-нибудь объяснение да придет, и вслушивался, как тянущее и горькое зелье наполняет все существо. Потом украдкой он взглянул на спящую, и его охватило нечто похожее на страх, от которого он, впрочем, тут же освободился. Закусив губу и прикрыв глаза, он стал вызывать в памяти ту реку и все то, далекое. «Тополя, наверно, выросли с тех пор, как я там не бывал, и не одну иву, поди, снесло водой».

В то лето он чуть свет выходил к реке. Ему нравилась тогда одна девушка, которая все ночи напролет проводила за книжкой и поэтому вставала только к полудню. А он был еще молод и горяч, и ночевал всегда один, изредка навещая одну очень осторожную женщину. Но даже тогда ему не пришло бы в голову пугаться, если бы он увидел ее спящей, свернувшейся калачиком и ровно дышащей, в час, когда луна прокралась в дом, пробилась сквозь занавеску.

Хороши были эти утра. Проснуться с зарею, вслушаться в шум городка. Ополоснув лицо, послушать, как в город вползает поезд, визжа словно моська, которую дразнят. А выходя бодрым и свежим на улицу, успеть еще насладиться стуком копыт случайной лошади по асфальту.

По улице он шагал насвистывая, размахивая спортивной сумкой, и был счастлив от того, что на свете столько движения и столько будоражащих, сплетающихся звуков. Мимо пробегали трамваи, проносились потоки велосипедистов. Магазины еще дремали за опущенными жалюзи, а он уже направлялся к реке, продолжая насвистывать какую-то песенку, неважно какую, а город приносил отчетливые запахи молока, железа, сладкого перца, табака и абрикосов…

Он уделял много времени спорту, и это заставляло его по-своему смотреть на мир. Ничто из сущего не было главным — ни город, ни люди. Он жил ради движения, сила играла в нем, охваченном лихорадкой молодости, наполнявшей душу чувствами столь быстро, что и времени-то не оказывалось в них разобраться. А потом жизнь и время были чем-то настолько несущественным, думалось ему, что уловить и ощутить-то их можно только в эти бездумные годы. И он плавал под водой, ходил на каноэ, прыгал с трамплина сто раз подряд, пока глаза не наливались кровью и не начинало гудеть в ушах. Он делал стойку на руках на кромке пляжа или же, примкнув к веселой ватаге парней, начинал гонять мяч по каким-то импровизированным правилам. Все это имело только один смысл — движение, физическая нагрузка.

Во второй половине дня его девушка появлялась на пляже, и тогда он внезапно бросал приятелям «Сервус, братцы!», обнимал ее за плечи, и они удалялись вдоль реки, поначалу провожаемые недоуменными взглядами. Девушка расспрашивала, для чего он живет, сколько раз испытывал любовь, пугает или волнует его мысль о смерти. Все это надо было ей знать для того, чтобы правильно оценить его, а вынеся оценку, она еще прочнее утверждалась в своем пристрастии к беспрерывным спорам. Лично ему времяпрепровождение девушки казалось бессмысленным, а вопросы докучали ему больше, чем то и дело появлявшийся на пути рой комаров. Он хмурился, слушая ее трескотню, швырял на ходу камни в воду, отвечал отрывисто, взвинченно, почти резко, в промежутке между взлетом камня и его отдаленным всплеском. Надо сказать, ответы его, хотя и раздраженные, были достаточно расплывчаты. Но не по серости, разумеется, а из осторожности или, может, стыда перед этим абстрактным миром всяких «для чего, как и почему», куда его насильно вовлекала девушка. Он же был убежден, что никто не вправе давать окончательные ответы в этом мире, казавшемся ему потрясающе хрупким и почти неприкосновенным. Но девушка назойливо и обстоятельно продолжала свой допрос. Где-то она была просто несносной, эта девушка, и все делала с какой-то томительной серьезностью. И когда держала его за руку, и когда целовала, когда плавала рядом — ее маленькие глазки имели всегда одинаково сосредоточенное выражение, выводившее его из себя. Временами она была удручающе принципиальна, и ее суждения звучали так логично и строго, что казались прямо-таки допотопными. А ему хотелось бегать, дурачиться, пытаться сорвать поцелуй или плавать под водой, ворочая камни в поисках осколков, патронов и заржавленного оружия. Но девушка не позволяла ему плавать под водой. Она запретила эту игру, когда он однажды вынырнул с искореженным автоматом наперевес. И он послушался покорно, без возражений.

«Не хочу играться, — сказала она едко, — давай лучше поговорим». И уселась на выступавшие из-под земли корни ивы. Прислонившись к стволу, усеянному муравьями, и накручивая на палец кончик косы, она принялась рассказывать о будущем, к которому себя готовит: «Поступлю в институт, получу диплом, устроюсь на фабрику, выйду замуж, рожу мальчика и девочку, выращу их, отдам на астрономический или медицинский факультет, а потом предоставлю им полную свободу…»

Слушая ее, он зарывался лицом в пыльную траву и представлял, как плывет под водой или бежит. Неизвестно почему, его одолевало искушение прервать ее и сказать, что жизнь совсем не такая, какой она ее изображает. Что жизни надо учиться, чувствовать ее и двигаться по ней, повинуясь ежесекундно меняющимся правилам. Но тогда еще он не испытывал ни нужды, ни удовольствия подыскать слова, чтобы выразить то, что чувствовал и понимал. Только один раз он не выдержал и резко оборвал ее: «Жизнь совсем не такая…» Девушку, однако, вовсе не смутила эта вспышка — она вообще была до того самоуверенная, что, как кошка, всегда падала на лапы — и спросила спокойно, чинно и сухо: «А какая?..» В ответ он только пробормотал: «Никакого определения жизни нет!» — и бросил в ее сторону горсть мокрого песку.

…Лицо женщины постепенно светлело, тень уходила по мере того, как луна забиралась все дальше в глубь комнаты. «Сейчас луна покатится на нас», — подумал мужчина, и ему было приятно видение светила — то белый мяч, который того гляди закатится в комнату и окрасит все в свой белый, призрачный цвет. «Даже душа твоя станет белой», — прошептал он и улыбнулся.

Женщина словно уловила во сне его улыбку, и несколько мгновений луч тепла держался между ними, затем она еще глубже погрузилась в сон.