Румынский рассказ - Эуджен Барбу

рассказчика, это был кто-то, похороненный еще во времена революции 1848 года. Сосед Фейри, кузнец, доказывал, что такие скелеты потому попадаются, что в прежние времена без конца велись баталии, о чем можно прочесть, например, и в книге про Виннету. Если верить кузнецу, то выходило, будто этот самый Виннету мчался на своем коне в бой с белолицыми как раз где-то между коммунами Апольд и Мьеркуря, по тому месту, где сейчас стоит железнодорожный мост. Какое отношение все это имело к их почившему куму Вайскирхеру — да никакого. Но о чем еще разговаривать степенным людям?

К выносу покойника явились сразу все соседи, должно быть, для этого существует какое-то определенное время. Мужчины расположились в одной комнате, женщины — в другой, возле раскрытого гроба. С обеих сторон поставили стулья. На женщинах были черные платья — нечто среднее между выходным и рабочим одеянием. Андреасу выпало раздавать свежий хлеб и подливать вино в стакан, который по очереди пригубили все женщины. Сидела среди них, сложив руки на коленях, и Мирл Шауберг — самая близкая подружка бабушки. Одевалась она всегда тщательно, но замуж так никогда и не вышла из-за ноги, покалеченной еще в молодости. Каждое воскресенье, после обеда Мирл обычно наведывалась к Вайскирхерам — надо же пойти куда-нибудь в воскресенье… Женщинам поразительно было видеть молодого Вайскирхера в черном костюме и в белой как молоко сорочке, его уменье подойти к каждому, заговорить и ответить как положено. Когда же Андреас заметил Мирл Шауберг, ему почудилось, будто все эти годы время стояло на месте, потому что выглядела она точно так же, как в сороковые… И в мужской и в женской стороне продолжали жить дела Вайскирхера. Народ вспоминал, что говорил старик на разгрузке свеклы или как он выглядел, когда впервые надел городскую шляпу. Но в итоге все без особых переживаний сошлись на том, что дни деда были сочтены и что каждому однажды пробьет его час. На похоронах плакали только крестная Лизи и Андреас. Колокол пробил в третий раз, оркестр замер у распахнутых ворот, а люди, пришедшие проводить Иоганна Вайскирхера в последний путь, встали — кто во дворе, кто возле гроба, в зависимости от степени близости к покойному. В тишине, наступившей после звона колоколов, Андреас вдруг отчетливо осознал: дедушка одет в костюм жениха, в сущности, это был его единственный выходной наряд. На подголовник положили несколько светло-зеленых побегов спаржи и охапку астр. Дедушка, правда, был не ахти каким ценителем цветов, но так хоронили всех… Андреас снова подумал о том, как убого жили все Вайскирхеры, какую нужду пришлось им терпеть во все времена, но, несмотря на это, возник мир, имя которому — Апольд и детство. Хозяйство, если человек им обзавелся, всегда остается домашним хозяйством — дикий зверь там не приживется, а по вечерам, допоздна, из печной трубы струится дымок. Бывало, увидит соседка дым и подумает: жив еще кум Вайскирхер, и обрадуется этой мысли. А теперь в печи, возле которой Андреас провел детство, никогда больше не разожгут огонь, лавку отсюда вынесут, маленькое зеркало — тоже, а вместе с ними и фантастический пейзаж Далмации в простой рамке, висящий над ходиками. Оттого и заплакал Андреас Вайскирхер на тех похоронах.

В остальном же он вел себя как подобало и как ждали от него: сумел все правильно сделать, хотя никто его этому не учил: стоял на том месте, где полагалось, когда гроб вносили во двор, сел где нужно и потом, под навесом, а после того, как все было кончено, догадался без подсказки еще раз подойти к могиле. Едва похоронная процессия тронулась через село — опустился тусклый ноябрьский вечер. Снег еще не выпадал, на Новой улице остановился воз, запряженный волами, и рядом, держа шапку в руке, застыл человек. Две автомашины, проходившие мимо, зажгли фары, отдавая дань усопшему… Надгробной речью Вайскирхер-младший остался вполне доволен — пастор говорил все правильно…

На причитавшуюся автору часть наследства была приобретена пишущая машинка, на которой напечатан и текст этого рассказа.

Перевод (с немецкого) С. Кранц.

Джордже Бэлэицэ

(р. 1935)

ПОСЛЕ ПОЛОВИНЫ ДЕСЯТОГО

Думитреску вошел в магазинчик, думая о Юлиане…

В этот момент Юлиана встала, чтобы выйти из ванны. В крошечной зеленоватой комнатке царила томная лень, женщина купалась долго, и все было пропитано запахом мокрых волос, медленно поднимающегося из воды влажного тела, вдоль которого скользили прозрачные струйки, которые искали ложбинки и, находя их, устремлялись вниз. Приятели Юлианы знали, что она единственная из всех при своем скромном жаловании в девятьсот лей в месяц никогда не покупает дешевого туалетного мыла и не шьет у дешевых портных. Это вынуждены были признать даже те, кто терпеть ее не может. Юлиана села на край ванны.

Думитреску попросил «Карпац».

— «Карпац» в продаже нет.

— Даже с фильтром?

— Даже. «Карпац» нет во всем городе, — сказала продавщица.

Глаза у нее были отсутствующие, руки тоже — они непрерывно вязали (говоря, женщина не прекращала орудовать крючком), общее впечатление отсутствия было столь странного свойства, что можно было подумать, будто не она торгует сигаретами и разговаривает с тобой, а какая-то другая женщина, которая, поскольку она часто заменяет эту, стала на нее так похожа, что только очень внимательный глаз может обнаружить мистификацию.

Магазинчик представлял собой параллелепипед, зажатый между двумя универмагами, в основании он имел не более четырех на три, высотой же был не менее пяти метров. Бетонные стены выложены разноцветной плиткой. Три из них покрыты полками из плексигласа, на которых, помимо сигарет, навалены коробки с трубочным табаком, многокрасочные почтовые открытки, английские игральные карты, сверкающая бижутерия из алюминия и различные предметы из пластмассы под мрамор, фаянс, дерево, керамику и прочее. Полки производили чудовищное впечатление. Лежали они на никелированных стойках, которые отражали и множили неоновый свет люминесцентных трубок. Дверь, а точнее четвертая стена, была стеклянная, и глазам женщины восемь часов кряду ежедневно открывался вид на один и тот же сегмент городского пространства, на живой коридор, который пересекал улицу, противоположный тротуар и упирался в занавешенные длинными шторами окна кафе напротив. Когда шторы раздвигались, женщина могла видеть и дальше, до самой стены в глубине кафе, где