Румынский рассказ - Эуджен Барбу

не смыкавшие глаз, — и не раз сквозь дрему казалось нам, что вот он, олень, как видение, мелькнул на поляне, как раз там, где его следовало ждать. Мы твердо знали, что олень придет, и лежали в укрытии, животами прижимаясь к мерзлой земле, стискивая ружья, нацеленные в безмолвие.

Развиднелось. Холодное солнце скупо осветило сквозь тучи траву, обожженную инеем, опавшие побуревшие листья и голый лес, сурового свидетеля нашего вороватого ожидания, разом открывшегося вдруг во всей своей черноте.

И тут олень, царственно гордый олень, возник на дальнем краю поляны, чутко принюхиваясь, повел роскошными своими рогами в одну, в другую сторону и вдруг замер, настороженно и живо глядя на нас, как языческий лесной дух. Тишину полоснули разом шесть выстрелов, повторившиеся в горах и всклубившие легкие дымки пороховой гари. Но не успели еще рассеяться эти дымки, как стало ясно, что олень скрылся. Пристыженные, молчаливые, мы поднялись.

А в охотничьем домике нас уже поджидал обжигающий чай, ледяная цуйка, колбаса, шипящая в шкварках. Здесь, в горах, даже и папиросный дым пах иначе — настоем свежей хвои на лесной тишине и еще чуть отдавал золотом рыжих кос женщины, добравшейся сюда днем раньше, приветливо встретившей и во все эти суматошные дни не оставлявшей нас. Приехали мы, пятеро мужчин, и уже застали ее в охотничьем домике; сторож одолжил ей свое ружье, и мы всякий раз брали ее с собой, чтобы потом вшестером чуть ли не ощупью пробираться сквозь мглу к заветной поляне, куда, на сей раз уж точно, пожалует на рассвете олень.

— А вам, верно, случалось охотиться на тетерева? — с какой-то невысказанной печалью спросила вдруг за столом женщина, заглянув каждому из нас в глаза, и опустила голову.

— На тетерева не так-то просто охотиться, — ответил я.

— Здесь необходимо подлинное искусство, — добавил кто-то.

— Подлость это, а не искусство, — возразила женщина. — Охотник подражает призывной песне самца, а когда самка выйдет на зов, оставив свое укрытие, где миг этой встречи снился и грезился ей… Нет, это не охота! Жестокое надругательство. Я бы на такое не смогла решиться!

— А на косуль, на оленей…

— С оленями все же иначе… — ответила женщина, поднялась, прошлась по комнате и скрылась за дверью. Мы сидели и слушали ее шаги, отдающиеся скрипом деревянной лестницы, гулом пустого коридора над нами.

Увидели мы ее снова лишь поздно ночью, когда опять все вшестером сошлись в столовой, готовые в путь.

Она призналась нам, что весь день провела в постели, встала совсем недавно, умылась, потом сидела одна и думала об олене.

— Мы его, конечно, убьем, должны… — говорила женщина, и глаза ее влажно блестели.

Мы вышли в ночную тьму растревоженные, спеша добраться до своего заветного места.

На этот раз нам не пришлось долго ждать в засаде. На небе еще мерцали звезды, а он уже был здесь, на поляне, застыл на мгновение, тряхнул ветвистыми рогами, скосил глаз, трепетными ноздрями вслушиваясь в запахи. И исчез как видение. Только тогда мы и опомнились, поняли, что никто не стрелял, что промолчали все шесть заряженных ружей.

Мы еще стояли молча в кругу на нашей поляне, как вдруг женщина с золотыми косами подняла ружье, приложила его к плечу и выпалила по слабо мерцающим звездам. Открыла затвор, вложила патрон и снова отправила заряд к звездам, до которых в неверном и неясном свете этого утра, казалось, было рукой подать. Когда же она опустила свое ружье, сжимая его на весу решительной, но такой маленькой слабой рукой, и когда пороховой дым рассеялся, мы увидели ее лицо, все залитое слезами.

— Теперь, сколько бы я ни жила здесь, каждое утро буду вот так же стрелять. Может, и собью что-нибудь с неба. Пожалуйста, не будем больше охотиться на оленей! Уж лучше в звезды палить! — быстро и негромко сказала она.

И, отвернувшись от нас, пошла среди черных деревьев к дому.

Перевод В. Рожковского.

Ханс Либхардт

(р. 1934)

ДЕДУШКА И СМЕРТЬ

В течение десяти лет дедушка собирался умирать трижды.

О приближении первой смерти он известил меня письмом. Нетрудно было себе представить, как, оставив открытыми лишь ставни на окне, выходящем на дорогу, чтобы впустить самую малость света, дед уселся за стол и чинно обмакнул заржавленное перо в чернильницу, в которой еще с прошлого лета плавали мухи. В то время он считался в селе как бы святым и существовал на пособие, начислявшееся сельхозкооперативом. Пособие это было больше той суммы, которую он мог бы выручить, если бы продолжал продавать свою землю по кускам. Вступить в кооператив посоветовали ему три незнакомца, специально для этого зашедшие в сад к Вайскирхеру, после чего он подумал: «Вайскирхер, не будешь же ты заставлять хороших людей понапрасну тащиться к тебе через все село, когда они, можно сказать, честь тебе, старику, оказывают…» Другим источником его существования были церковные подношения: ежегодно, после богослужения по случаю дня урожая, во двор к нему являлись три девушки, каждая несла корзинку, наполненную дарами, до этого украшавшими алтарь, — виноградом и картофелем, грушами и морковью, — и старый христианин Вайскирхер с признательностью все это принимал. По воскресеньям, как только заканчивали звонить колокола, дед садился у окна и про себя пел псалмы. И когда, по его подсчетам, пастор должен был взойти на амвон, он открывал молитвенник и со слезами на глазах читал слово божье.

Итак, вот первое письмо:

«Дорогой Андреас.

Приснился мне странный сон. Будто снова делили у нас виноградники, и мне достался самый крайний, как раз у Песчаной Балки, что около выгона. И росли на том участке три ряда виноградных лоз, сгибавшихся под тяжестью дивных плодов. Но стоило мне пройти вдоль рядов, как гроздья растаяли на моих глазах, и, когда я добрался до самого нижнего края, то обнаружил в последнем ряду только одну лозу — она еще не высохла, но