Румынский рассказ - Эуджен Барбу

висели большие зеркала. Продавщица сначала занималась только подсчетом того, сколько людей в среднем ежедневно преодолевает пространство, над которым господствует ее взгляд. Потом возникли и другие заботы, например, составление еженедельной итоговой сводки передвижения пешеходов в поле зрения. Но в конце концов она остановилась на вязании. Ни на что на свете она не променяла бы свое рабочее место; отсутствия же, о котором я упоминал, она не замечала, да оно ее и не интересовало.

— Что же мне делать? — спросил Думитреску.

Женщина вязала. Мысленно она считала петли, которые надлежало спустить. И только пожала плечами…

Юлиана, стоя перед зеркалом, терла плечи полотенцем, купленным у одной дамы, чей сын был в Аргентине. Среди мелочей, без которых полочка под зеркалом лишалась бы всякого смысла, находилась и слегка поржавевшая электробритва. Юлиана подумала о Думитреску. Вода в ванной все еще колыхалась, тяжелая и маслянистая. Кончив обтираться полотенцем, Юлиана принялась расчесывать волосы, перекинув их на один бок. Гребенка жадно впивалась в мокрые волосы, само собой разумеется, рыжие.

«Ты причесываешься, словно поэму пишешь», — говорил Думитреску каждый раз, когда видел ее за этим занятием. «О, Думитреску», — отвечала она, называя его по фамилии, на манер некоторых жен, проживших со своими мужьями не один десяток лет.

Юлиана вздохнула, голая и красивая, и воткнула гребенку с небольшими, расположенными в два ряда зубцами в головную щетку. Ванна была обыкновенная, эмалированная, темно-зеленого цвета. Она не была — как, возможно, следовало бы — из небесно-голубого фаянса, не походила на бассейн, где можно плавать, со ступеньками, по которым можно взойти влажной наядой, и где наверху лестницы тебя ждут два мраморных льва, как это показывают в фильмах о сладкой жизни богатых людей на Западе. Нет, ничего похожего на бассейн, простая ванна, не более того, ванна, в которой мог выкупаться один человек, свободно вытянувшись, но один; а двое? это уже слишком много для такой лоханки; подумать только, даже простенькая игра в салки требует по меньшей мере трех человек!

Грусть в глазах Юлианы говорила о многом. Была там и ностальгия по бронзе, ровным слоем покрывавшей все тело в течение целого лета, за которой приходилось охотиться терпеливо и упорно, бронзе, слишком желанной, чтобы отказать себе в этом ежедневном удовольствии, и так быстро утраченной, словно кем-то стертой в середине октября. Слово само пришло на уста Юлианы, сотканное из дивных звуков, южного бриза, видения птицы-лиры; это слово было — «эфемерный». Слово сорвалось с ее губ, и она провела ладонью по теплой воде, совершенно особым жестом, словно опустила руку за борт яхты, на прогулке по озеру, в надвигающихся сумерках, и так далее, и тому подобное…

— Может, попробовать «Фаворит»? — предложил Думитреску и сам себе возразил: — Я от них кашляю, не выношу ничего, кроме «Карпац».

— Вы «Карпац» во всем городе не найдете, — сказала продавщица.

Пальцы женщины двигались сами по себе, они не нуждались в ее внимании, она же думала о маленьком кактусе, который только что купила, ее беспокоило, почему он ведет себя иначе, чем остальные. Ее страстью было выращивать кактусы и лимоны, дом был битком набит кактусами и лимонами. Думитреску случайно глянул на прозрачную крышку прилавка — здесь нашло приют все, что не влезло на полки, — и сквозь дырку в газете его радужная оболочка сразу же зафиксировала зажигательный силуэт Брижит Бардо, которая стояла, прислонившись к каменной стене. Она была сфотографирована почти что обнаженная, недовольная жизнью, на пороге самоубийства, в мире для нее больше не оставалось тайн.

В магазин зашла девочка, попросила газету, потом — мужчина, который купил два шведских лезвия, объяснив, хотя никто его о том не просил, что его щетину ничто другое не берет.

— Что же вам все-таки дать? — спросила продавщица.

— «Кэмел», — быстро ответил Думитреску, затем безнадежным тоном вконец отчаявшегося человека добавил: — И от этих я кашляю, для меня хороши только «Карпац», но если их нет…

Он встретился взглядом с продавщицей, ее глаза были внимательные и в то же время совершенно отсутствующие. Женщина многому научилась за то время, что продавала людям дешевые товары и получала от них деньги. Она знала наверняка, что Думитреску не курит «Кэмел» потому, что экономит, что ему нравятся эти сигареты и, судя по тому, какие вещи были на нем надеты, он курил бы их с удовольствием. Экономит он, как думала женщина, конечно же, на машину, но ему было очень приятно громко произнести название американских сигарет и добавить, что он их покупает только потому, что не находит своих излюбленных.

«Машина у тебя будет», — мысленно сказала женщина и отнесла его к категории тех, кто поднимается по ступеням с напряженным вниманием маленького ребенка, который еще только учится ходить по лестнице и не взбирается на следующую ступеньку раньше, чем не утвердился обеими ногами на предыдущей, он крепко держится за перила, внимательно осматривая пространство позади и впереди себя. Эту четкую систему подразделения людей на определенные категории она установила эмпирически и ни с кем ею не делилась. Да и делиться-то было не с кем, так как она жила одиноко, друзей у нее не было по причине ее несколько странного характера: слишком уж она была предана лимонам и кактусам. По правде говоря, в одном пункте ее умозаключение было неточным: у Думитреску машина  и м е л а с ь. То, что «трабант» его не устраивал и он хотел иметь «Фиат-1300», означало нечто совершенно иное.

— Благодарю, — сказал он и направился к выходу.

Танцуя, Юлиана сделала несколько шагов, и так ей было хорошо голой, такую легкость она ощутила во всем теле, что ее охватил радостный смех, тот самый, который сводил с ума Логина. Утром он сказал ей: «Ах, Юлиана, ты самая  п о т р я с а ю щ а я  с т е н о г р а ф и с т к а  из всех, каких я встречал за время работы в секретариатах, а я работал только на крупных предприятиях». Логин был начальником их секретариата уже два месяца, он поступил к ним переводом из Брашова. Элегантный, внешне очень похожий на Ренато Сальваторе, хотя надо сказать, что Ренато Сальваторе далеко не во всех сценах так уж неотразим.

«Я хочу, чтобы ты истомил меня, Думитреску, постарайся же еще и еще раз измучить меня…» — подумала она вслух, а тем временем смех постепенно покинул ее: дала