Румынский рассказ - Эуджен Барбу

Мое хорошее расположение духа улетучилось сразу, словно мне сообщили какую-то дурную весть.

Человек не смотрел в мою сторону; он ел спокойно, я бы даже сказал, педантично, но я знал теперь — он находится здесь из-за меня. Я тут же почувствовал, что мой побег из Бухареста потерпел неудачу, хотя объяснить, откуда пришло это ощущение, затруднился бы. Я помрачнел.

Мелькнуло предположение о сведении каких-то старых счетов. Но я взял себя в руки, посмотрел на часы — было уже полдвенадцатого, кликнул официанта и расплатился. Получив с меня деньги, тот направился прямиком к моему визави, который, в свой черед, расплатился.

Я встал с намерением отсюда уйти и мгновенно ощутил глубочайшую уверенность — я редко бываю в чем-нибудь уверен, — этот человек последует за мной.

Я поднялся по лестнице и, не оглядываясь, решительно направился к себе в комнату. Открыл дверь, вошел, но дверь за собой оставил полуоткрытой — как по тайной команде, безмолвному внушению, которое исходило откуда-то позади меня.

Я остановился посреди комнаты, закурил сигарету и стал ждать, не спуская глаз с двери.

Не знаю, долго ли я так стоял, думаю, недолго, как вдруг послышалось отчетливое постукивание, словно короткая барабанная дробь на фоне замолкшего оркестра.

— Войдите, — сказал я голосом, лишенным всякой интонации.

Вероятно, я был очень бледен.

Человек вошел, плотно прикрыл за собой дверь, повернулся и остановился прямо напротив, абсолютно бесстрастно глядя мне в лицо, будто ему решительно нечего мне сказать, будто не он сам пришел, а я его позвал, и теперь он дожидается, чтобы я ему объяснил, что надо делать.

Я смотрел на него и сознавал, что не испытываю никаких чувств, даже любопытства. Меня охватило ощущение, похожее на общий паралич.

При этом я был поразительно спокоен, раскован, и, когда это понял, начал постепенно осмысливать странность сложившейся ситуации.

Стараясь не терять спокойствия, я спросил его каким-то не своим голосом, прозвучавшим настолько незнакомо, что я сам удивился:

— Что вам надо?

Он продолжал смотреть, изучая меня словно больного и, казалось, удивляясь, что я еще жив. В его глазах проглядывало удивление и что-то вроде сострадания, как если бы он разглядывал собственную жертву.

Мне пришлось долго ждать ответа, который, к тому же, оказался вопросом.

— Где вы были летом пятьдесят восьмого?

Я прислонился к столу, оказавшемуся у меня за спиной, и — странное дело — подумал, что ночь удушливо жаркая, кругом стоит слишком глубокая тишина и, впервые с тех пор, как я уехал из Бухареста, мне захотелось, чтоб вокруг было много народу, чтобы все шумели, суетились, толклись. Тишина оглушительно зазвенела у меня в ушах, вызывая тошноту и головокружение.

Оправившись, я попытался внимательней рассмотреть стоявшего передо мной человека. Это занятие ничего не дало, я и сегодня не могу припомнить ни одной детали его внешности. Казалось, он стоит за занавесью, достаточно плотной, так что трудно различить хотя бы контуры его фигуры.

Он спокойно ждал моего ответа, как чего-то, что ему давно причитается и чего я ему вовремя не представил.

— Точнее, в июле месяце тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года.

Я подчинился:

— Работал инженером в Хунедоаре.

— Вы знали мастера Николая Аврама?

Удар был уверенный, меткий и беспощадный. Я невольно покачнулся. Но пришел в себя очень быстро, как в боксе от несильного свинга.

— Да. (Мысленно я с лихорадочной поспешностью восстанавливал в памяти эту печальную историю.)

— Значит, вы знаете обстоятельства его смерти?

— Довольно хорошо.

— Думаю, что даже очень хорошо. Вы ведь входили в состав комиссии, которая устанавливала причины происшедшего.

— Нас было много в комиссии. Правда, непосредственно занимались расследованием лишь двое-трое из нас, и они не очень-то делились с остальными членами комиссии. Я не был в числе этих двух-трех.

— Неправда! Протокол подписали все.

— Да, но остальные фактически только подписали, не больше.

— А кто редактировал текст протокола?

— …

— Вы!

Текст этого протокола действительно редактировал я, но мне приходилось лишь формулировать то, что мне говорили другие, директор, главный инженер и еще кое-кто из руководства.

— Вероятно, вы сошлетесь на то, что вам его просто продиктовали, — прочитал мои мысли пришелец.

— Вот именно.

— Допустим, но из членов комиссии вы единственный, кто оказался поблизости от Николая Аврама в момент, ставший для него роковым.

— Мои показания на этот счет были абсолютно точны и полностью соответствовали фактам.

— Не спорю. То, что вы сообщили тогда комиссии, в состав которой входили, было правдой, но лишь частичной правдой.

— Как?

Да, вот именно, как теперь доказать, что двенадцать лет назад я сказал всю правду в совершенно определенных обстоятельствах, тем более, что человека, ставшего тогда жертвой происшествия, нет в живых?

— Можно сопоставить мои показания с тем, что говорили остальные.

— Которые все говорили примерно одно и то же…

— Следовательно, я сказал правду…

— Да, но не полную.

— Почему? — задал я глупый вопрос.

— Вы посетили в больнице Николая Аврама? — спросил он, оставив мой вопрос без ответа.

— Да, я был у него один раз.

— Второго раза и быть не могло, он ведь скончался в тот же день.

— Я находился у него недолго и был не один.

— Но несколько минут вы оставались с больным наедине, иные в это время вышли в коридор, другие отправились за врачом. О чем вы тогда говорили?

— Аврам был без сознания. Мы ни о чем не могли говорить.

— Вы лжете.

Я вздрогнул, но