Румынский рассказ - Эуджен Барбу

Тогда, на мосту, он наклонился над одеждой и вдруг услышал взрыв. Потом обрушилась тишина. Он слышал только свое тяжелое дыхание. Дрожал. Один. Их раскидало по прибрежным ивам. С веток снимали ошметки. Подобрали колесо от плуга. А он все дрожал. И не мог говорить.

Он оглянулся вокруг. Никого. Неумолимо надвигался ночной мрак. Тьма. Люди разошлись по домам.

«Некому носить нам молоко, — вспомнил он вдруг. — Может, брат ее того… может, он ее… Девки, девки…»

Взрывом их разметало по веткам. Осталась яма. Погибли и они, и плуг, и колеса.

Он тихо ругнулся. Бормоча, обнял мешок. Приподнял, упершись локтем в правое колено. Кто его, дурака, за мешком заставил идти? Без тачки?! А он устал за день, натрудился с колодцем. Черт побери, проклятущий мешок! Восемьдесят в нем, не шутка! Василе весь взмок. Кусал нижнюю губу. Мешок твердый-твердый. Глаза были мокрые. И Василе не знал — от слез или от пота. Он сильно согнулся. Дышать становилось все тяжелее. Ноги дрожали, дрожали.

— Так ей на роду было написано, — сказал он вслух, и вздох будто застрял у него в горле, и он подавился. Он с силой сбросил мешок на землю. Напал кашель. Перед глазами плавали красные круги. Он глубоко вздохнул и присел на мешок.

И опять огляделся вокруг. Теперь он поуспокоился. Он вырыл колодец сегодня. А если у тебя есть колодец и дом — у тебя есть все. Так говорила его жена. Которая никогда ничего не говорила. Маленькая, худая, вернее костлявая. Она никогда не уставала — потому что не работала, — так говорил он.

Его жена… Почему она такая молчунья?

«Э-ге-гей, я вырыл колодец. У меня есть колодец. Мой».

У жены узенькие плечи, а сама она — ширококостная.

Хорошо ему. А-ах, как хорошо. Он идет домой. Идет.

«Мария, моя жена».

Глаза у него вот-вот вылезут из орбит.

«Моя жена. Сильная. Жена моя».

Он резко вскочил. Схватил мешок. Все тело болело. Ног он не чувствовал. Походка была, как у пьяного.

— Добрый вечер!

— Добрый вечер!

«Кто? Кто это?»

Ему было стыдно. Щеки горели. Он — старый человек. Что он сделал? Кто? Домой, скорее домой. Мешок сползал по спине все ниже. Шапка сбила волосы и надвинулась на глаза. Он стянул ее левой рукой на затылок, правой обхватив мешок.

Тр, тр, тр! — в голове. Ломит тело. Остановись! Нет-нет-нет! Он больше не может. Ну, еще немного. Пройти чуть-чуть. Скамейка Вердеша совсем близко. Близко.

Он напрягся. Подбросил мешок повыше. Еще раз. Он видел скамейку. До нее — рукой подать. Сейчас он посидит. Скамейка совсем близко. Давай, давай! Как-то он нес моток проволоки на фабрику. На спор. Нес. И донес. Вон она, скамейка. Гляди, ты дошел. Проволока была потяжелее. Потяжелее. Моток проволоки. Гляди — вот! Садись.

Он достал сигарету. Руки дрожали. Чиркнул спичкой, раз, еще раз, не получилось, бросил, зажег.

Сгустилась тьма. Вроде стало теплей.

Скамейка была высокая. Ноги не доставали до земли. Он со вздохом прислонился к забору Вердеша…

На следующий день Василе проснулся раньше Марии. На кухне — застоялый воздух, пропитанный потом. Он сбросил одеяло. Опустил ноги на влажный пол. Сделал несколько шагов. Ворча, стал искать спички. Лампа была плохая, с закопченным стеклом — они еще не провели сюда электричество. Разбуженная его хождением, Мария приподняла голову. Он натянул рубаху и вышел во двор.

Стояло погожее ясное утро. У Василе болели плечи. Будто его избили. Сгорбившись, он пошел к колодцу за водой. Протяжно заскрипел колодезный журавель. И будто вспорол утренний воздух, зазвеневший, как стекло.

«Деревенский колодец, — сказал он себе. — Ну и ладно».

Он скинул рубаху. Вылил ведро воды на голову. Встряхнулся. Оделся. Затянул потуже пояс.

На кухне хлопотала Мария. Завернула что-то в чистую тряпицу.

Вечером молока им не принесли. Некому было. А может, принесут без него? Э-эх, надо было помириться с братом. С соседкиным. С соседкиным братом. Ну, помогай бог!

— Скорей, Василе!

Он сел за стол. Отрезал себе большой кусок свинины. Мария принесла красную кружку с нарезанными солеными огурцами и вышла во двор. Он ел маленькие ломти хлеба с салом. Ножиком доставал из кружки огурцы.

— Эй, муженек, пора!

Он взял сумку:

— Ну, я пошел!

С дороги он долго видел свой краснокирпичный дом и прямой колодезный журавель. Зашагал шире.

Солнце поднялось высоко. Первые лучи вспороли небо, заставив Василе вздрогнуть и заспешить еще больше. Во дворе соседки было пусто, молчаливо.

«Так ей на роду было написано», — подумал он.

Увидел переполненный автобус. Побежал. Сумел вскочить на подножку. Надо поскорее добраться до работы. И нет смысла ждать следующего.

Перевод Л. Долгошевой.

Эуджен Урикару

(р. 1946)

ПРО ЛЮБОВЬ

Вдруг пал туман. Викол Антим смотрел, как он стекал по низине, по волнистым спинам холмов, как наползала витая, густая, подобно мотку белой чесаной пряжи, волна, затопляя метр за метром виноградники и улочки. Прервав монотонное хождение от кафедры к добротно зашпаклеванной, но непрокрашенной двери, он уперся ладонями в раму окна и смотрел вдаль, поверх двора, на ползучий туман. Взгляд его наткнулся на Кройку. Тот стоял у полуоткрытых ворот, глубоко засунув руки в карманы. Затылок его подрагивал от прикосновения влажного воротника старого черного пальто, перелицованного всего один раз, отчего оно выглядело почти как новое. Стоял он там, видно, долго, прислонившись плечом к столбу, ожидая наплыва белого тумана, который окутает его. Викол Антим думал, он обрадуется, что не один следит за вероломным приливом тумана, за медлительным, но неизбежным его струением, которое поглотит обоих, и он хотел открыть окно,