Оллингтонский Малый дом - Энтони Троллоп

– Мы все весьма сожалеем о случившейся с вами неприятности, – очень мрачно проговорил мистер Оптимист.

– А я-то как сожалею! – со смехом отвечал Кросби. – Крайне неприятно ходить с подбитым глазом, будто кулачный боец.

– И вдобавок как кулачный боец, проигравший бой, – заметил Фиаско.

– Не вижу особой разницы, – сказал Кросби. – Но поскольку все происшествие чрезвычайно досадно, давайте, с вашего позволения, оставим эту тему.

Мистеру Оптимисту почти думалось, что его долг – не оставлять эту тему. Разве он не главный уполномоченный, а мистер Кросби не секретарь правления? Может ли он обойти молчанием такое вопиющее нарушение приличий со стороны подчиненного? Уж наверное сэр Раффл Баффл что-нибудь сказал бы мистеру Баттеруэллу, тогдашнему секретарю, явись тот на службу с подбитым глазом. Мистер Оптимист хотел употребить всю власть председателя, однако, глядя на секретаря, смутился и не нашел нужных слов.

– Гм… ладно, тогда перейдем пока к текущим вопросам, – сказал он, словно оставляя за собой право вернуться к злополучному синяку под глазом у мистера Кросби после того, как будет покончено с более обычными делами.

Однако, когда с более обычными делами покончили, мистер Кросби вышел из комнаты, так ничего больше и не услышав про свой синяк.

Вернувшись в квартиру, он застал там Мортимера Гейзби, который уже его дожидался.

– Дорогой мой, – начал Гейзби, – это очень скверная история.

– Исключительно скверная, – ответил Кросби. – Такая скверная, что я не хочу ни с кем о ней говорить.

– Леди Амелия очень огорчена. – Гейзби называл супругу леди Амелией даже в разговоре с ее или с собственными братьями и сестрами. Воспитание не позволяло ему фамильярно называть графскую дочь по имени, даже если это его жена. – Она опасается, что вы сильно пострадали.

– Ничуть, только, как видите, выгляжу очень неприглядно.

– Так вы побили того, кто это сделал?

– Нет, – очень сердито ответил Кросби. – Я его даже не тронул. Вы же не верите всему, что пишут газеты?

– Всему не верю. Разумеется, я не поверил тому, что он стремился к браку с леди Александриной. Это неправда, разумеется. – Мистер Гейзби ясно показал тоном, что такая беспрецедентная дерзость совершенно невероятна.

– Ничему не следовало верить, кроме одного – что у меня под глазом синяк.

– Синяк у вас точно есть. Леди Амелия считает, вам лучше сегодняшний вечер провести у нас. Вы, разумеется, не можете выходить в свет, но леди Амелия очень любезно просила передать, что ее вы не смутите.

– Спасибо, но нет. Я приеду в воскресенье.

– Леди Александрина, разумеется, будет очень ждать известий от сестры, и леди Амелия очень просила меня настоятельно вас пригласить.

– Спасибо, но сегодня – нет.

– Почему?

– О, просто потому, что мне будет лучше дома.

– Как вам может быть лучше дома? Вы получите все, что пожелаете. Леди Амелию это нисколько не обременит.

Очередной бифштекс на глаз у нее в гостиной, холодная примочка и другие мелкие врачебные средства – вот что леди Амелия в своем радушии готова была считать необременительным!

– Я не буду ее сегодня беспокоить, – отрезал Кросби.

– Честное слово, я считаю, что вы не правы. До замка Курси и до ушей графини будут доходить самые нелепые слухи, и Бог весть, сколько вреда они наделают. Леди Амелия считает, что она должна все изложить в письме, но не может за него взяться, покуда не услышит чего-нибудь от вас.

– Послушайте, Гейзби, мне совершенно плевать, какие слухи достигнут замка Курси.

– Но что, если граф услышит что-нибудь неприятное и оскорбится?

– Что ж, придется ему это пережить.

– Дорогой мой, вы же сами понимаете, что говорите несуразицу.

– Что, по-вашему, граф может мне сделать? Вы думаете, я буду всю жизнь трепетать перед лордом Де Курси оттого, что женюсь на его дочери? Я сегодня сам напишу Александрине; можете передать это ее сестре. Я приеду обедать в воскресенье, если только мой вид не исключит этого полностью.

– Вы не приедете пораньше, чтобы пойти с нами в церковь?

– Вы хотите, чтобы я пошел в церковь с таким лицом?

Мистер Мортимер Гейзби ушел и дома сказал жене, что Кросби фордыбачит.

– На самом деле, дорогая, он стыдится себя и оттого дерзит.

– Очень глупо с его стороны было попадаться на пути того молодого человека, очень глупо, я так ему в воскресенье и скажу. Если он вздумает выкаблучиваться передо мной, я дам ему понять, что так не пойдет. Ему следовало бы уже усвоить, что его поведение затрагивает всю семью.

– Разумеется, – ответил мистер Гейзби.

К воскресенью синяк вступил в стадию красных прожилок, но по-прежнему оставался очень заметным. Коллеги по службе почти к нему привыкли, однако Кросби, несмотря на решимость поехать в клуб, так еще нигде и не показался. В церковь он, конечно, не пошел, но обещание приехать к пяти в Сент-Джонс-Вуд все же сдержал. Гейзби по воскресеньям всегда обедали в пять, полагая, что так лучше чтут день Господень, чем ежели бы обедали в семь. Если почитание дня Господня заключается в том, чтобы лечь спать пораньше, они безусловно исполняли эту заповедь. Кухарку чуть более ранний обед, вероятно, устраивал, поскольку давал ей предлог не пойти в церковь днем, как обед для детей и слуг давал повод не ходить туда утром. Такие попытки сделать полшажочка или в данном случае, возможно, четверть шажочка на тягостном пути к добродетели весьма часты у респектабельных людей, таких как леди Амелия. Если бы она обедала в час и обходилась холодным мясом, ее поведение, возможно, заслуживало бы некоторой похвалы.

– Ах-ах-ах, какая неприятность, Адольфус, – такими словами встретила она будущего зятя.

– Да, Амелия, – ответил Кросби.

Он всегда называл ее Амелией, поскольку она обращалась к нему «Адольфус», однако Гейзби всякий раз морщился от такой фамильярности. Леди Амелия старше Кросби и может обращаться к нему, как ей угодно, считал Гейзби, а вот ему следовало бы помнить о разделяющей их дистанции.

– Да, Амелия, – сказал он. – Однако можно попросить вас об одолжении?

– О каком, Адольфус?

– Не говорить больше об этом ни слова. В синяке под глазом приятного мало, однако сочувствие друзей мучит меня куда больше. Все соболезнования родных я уже выслушал от Гейзби в пятницу, и если их начнут повторять, я лягу и умру.

– Дядя Дольфус, ты умлешь из-за больного глазика? – спросил, глядя ему в лицо, Де Курси Гейзби, старшая надежда семьи.

– Нет, мой герой, – ответил Кросби, беря мальчика на руки. – От синяков не умирают, и у тебя их в школе будет еще много. А умру я из-за того, что люди о нем все время говорят.