Оллингтонский Малый дом - Энтони Троллоп

– Адольфус, – сказала леди Амелия, намереваясь не отступать, – все это замечательно, и мне действительно очень не хочется вам докучать, но такое происшествие невозможно совсем обойти молчанием. Мне написала маменька.

– Надеюсь, леди Де Курси здорова.

– Да, вполне здорова, спасибо. Однако она, разумеется, взволнована случившимся. Она прочла все, что писали в газетах, и, возможно, Мортимеру как семейному поверенному надо за это взяться.

– Абсолютно исключено, – сказал Адольфус.

– Я бы не рекомендовал таких шагов, – добавил Гейзби.

– Возможно и даже весьма вероятно, что их не следует предпринимать. Но тебя, Мортимер, не должно удивлять, что маменька в данных обстоятельствах желает знать все факты.

– Нисколько не удивляет, – ответил Гейзби.

– Тогда я первый и последний раз изложу факты. На выходе из поезда на меня напал молодой человек, которого я до того видел раз в жизни, и ударил меня в лицо, затем прибежала полиция, и его оттащили. Теперь вы знаете всё.

Тут объявили обед.

– Вы поведете леди Амелию к столу? – спросил ее муж.

– Крайне досадное происшествие, – сказала леди Амелия, легонько качая головой, – и я боюсь, оно доставит моей сестре очень большие огорчения.

– Вы согласны с Де Курси, что тетя Дина разлюбит меня из-за синяка?

– Я не считаю это поводом для шуток, – вспыхнула леди Амелия, и больше они во время обеда о происшествии не разговаривали.

Тем не менее по лицу леди Амелии было видно, что она не особо довольна поведением будущего зятя. Она была чрезвычайно к нему радушна и всячески его потчевала, но при этом каждый раз отпускала намек на его нынешнее прискорбное состояние. Она заметила, что, по ее мнению, жареный пудинг ему не повредит, а вот портвейн после обеда пить лучше не стоит.

– Кстати, Мортимер, тебе лучше поставить на стол кларет, – добавила она. – Адольфусу нельзя ничего горячительного.

– Благодарю, – ответил Кросби. – Я выпью разбавленного бренди, если Мортимер велит принести.

– Разбавленного бренди! – ужаснулась леди Амелия.

На самом деле Кросби не имел привычки пить разбавленный бренди, но готов был потребовать неразведенного джина, если леди Амелия будет и дальше допекать его своим участием.

На воскресных обедах в Сент-Джонс-Вуде хозяйка никогда не удалялась в гостиную, и чай ставили на тот же стол, за которым обедали, – то был еще один шажок к тому, чтобы блюсти святость дня Господнего. Когда здесь гостила леди Розина, ее взгляд услаждал вид шести или семи толстых душеспасительных книг, которые клали на стол, как только убирали бутылки. В свой первый долгий визит она выговорила себе привилегию сказать проповедь, но и леди Амелия, и мистер Гейзби заснули под ее речь, и поскольку даже лакей начал задремывать, больше она проповедей не читала. Однако хозяин дома в те дни, когда у него гостила свояченица, обречен был проводить вечера в безделье или утешаться какой-нибудь из толстых душеспасительных книг. Сейчас леди Розина была в Курси, так что стол не украсили ни единым томиком.

– Что мне написать матери? – спросила леди Амелия, когда слуги вышли.

– Кланяйтесь ей от меня, – сказал Кросби.

И мужу и жене стало ясно, что он готов взбунтоваться против властей предержащих.

Минут десять все молчали. Кросби забавлялся тем, что играл с мальчиком, чье имя – Де Курси – переиначил в Кукси.

– Маменька, он зовет меня Кукси. Я Кукси? Я буду звать тебя Крысби, и тетя Дина не станет тебя любить.

– Пожалуйста, не называйте ребенка прозвищами, Адольфус. Может показаться, будто вы хотите принизить его имя.

– Я не думаю, чтобы он имел в виду что-нибудь подобное, – сказал мистер Гейзби.

– Разумеется, не имел, – подхватил Кросби.

– В анналах нашей страны это имя еще никогда не коверкали, превращая в кличку, – произнесла гордая дщерь Де Курси. Она, верно, не знала, что многие знакомцы ее отца называли его Гав-Куси за привычку огрызаться по-собачьи. – Мне больно слышать, когда такое говорят. Я высоко ценю свой род, Адольфус, и мой муж тоже.

– Очень высоко, – поддакнул Гейзби.

– А я свой, – ответил Кросби. – Это естественно для каждого. Один из моих предков прибыл с Вильгельмом Завоевателем. Если не ошибаюсь, он был младшим кашеваром в королевском шатре.

– Кашеваром! – воскликнул молодой Де Курси.

– Да, малыш, кашеваром. Так большинство наших древних родов получило знатность. Они были поварами либо дворецкими королей, а некоторые и кое-кем похуже.

– Однако ж ваша семья не знатная?

– Не знатная, и я расскажу, как так вышло. Король велел моему предку отравить пяток излишне независимых приближенных, но тот сказал: «Нет, государь мой, я кашевар, а не палач». Так что его отправили на судомойню, и когда всем слугам раздавали титулы, ему дали фамилию Кашевар. Мало-помалу мои предки сменили ее на Кросби.

Мистер Гейзби пришел в ужас, лицо леди Амелии потемнело. Им было ясно, что змея, которую они пригрели на груди, оказалась ядовитой и готова ужалить. После рассказа о кашеваре разговор почти угас, и Кросби довольно скоро откланялся.

Глава XXXVI. «Гляди, идет герой победоносный!»

Джон Имс явился на службу ровно в двенадцать, однако толком не понимал, на каком он свете. Все утро было наполнено сильнейшими переживаниями, а позже и некоторым триумфом. Однако он совершенно не знал, что за этим воспоследует. Потащат ли его в суд? Посадят ли в тюрьму? Будет ли скандал на службе? Вызовет ли его Кросби на дуэль, и если да, должен ли он стреляться на пистолетах? Что скажет лорд Де Гест – лорд Де Гест, настоятельно предостерегавший его от любых действий в защиту Лили? Что скажет о его поведении все семейство Дейл? А главное, что скажет и что подумает Лили? Однако сильнее всех прочих чувств было ликование, и теперь, некоторое время спустя, Джонни начал с удовольствием вспоминать, как его кулак впечатался Кросби в глаз.

За первый день на службе он ничего о происшествии не слышал и никому о нем не обмолвился. Другие клерки знали, что Имс на Рождество гостил у лорда Де Геста, и обходились с ним чуть более уважительно. И более того, чтобы отдать Джону Имсу должное, я должен сказать, он мало-помалу завоевывал себе репутацию. Работу свою он знал и выполнял ее с достойной уверенностью в своих силах и достойным равнодушием к начальственному ворчанью. Более того, он пользовался любовью товарищей, так как был в некотором смысле бунтарем – смело отстаивал свои права, даже если начальство иногда хмурилось. На самом деле он превращался из зеленого юнца в молодого мужчину, и хотя ему, вероятно, еще предстояло наделать на этом жизненном этапе изрядно