Оллингтонский Малый дом - Энтони Троллоп

Джонни глянул на другого члена правления, но тот не поднял головы от бумаг.

– Мистер Имс – очень хороший клерк, – сообщил младший секретарь шепотом, который Имс тем не менее отлично расслышал. – Один из лучших наших молодых людей, – добавил он уже тише.

– О… а… очень хорошо. Итак, мистер Имс, надеюсь, вам это станет уроком. Очень серьезным уроком.

Младший секретарь, откинувшись на стуле так, чтобы оказаться чуть позади сэра Раффла, поймал взгляд другого члена правления. Тот, почти не поворачивая головы, слегка раздвинул губы в улыбке, и тогда младший секретарь тоже улыбнулся. Видя это, улыбнулся и Джон Имс.

– Будет ли ваша выходка иметь далекоидущие последствия, я пока сказать не готов, – продолжал сэр Раффл. – А теперь можете идти.

И Джонни вернулся на свое место.

На следующее утро один из коллег с превеликим весельем показал ему газетную колонку, где сообщалось, что он от полученных побоев до сих пор не встает с постели. Тогда Джонни пришел в ярость и забегал по всей канцелярии, без оглядки на младших секретарей, старших письмоводителей и прочих больших шишек, обличая лживость прессы и утверждая, что лучше жить в России, чем в стране, где дозволяется распространять такие возмутительные враки.

– Фишер, он пальцем меня не тронул. Даже и не пытался, думаю. Честью клянусь, он ни разу ко мне не прикоснулся.

– Однако, Джонни, очень дерзко с твоей стороны было домогаться дочери лорда Де Курси, – заметил Фишер.

– Я в жизни ни одной из них не видел.

– Джонни теперь вращается исключительно среди аристократии, – изрек другой клерк. – Полагаю, на любого ниже виконта вы и не взглянете?

– Я не виноват в том, что пишут эти щелкоперы! Отделал! Фуффел-Тьфуффел назвал меня преступником, но это было и вполовину не так обидно. – И Джонни пнул газету так, что она отлетела через полканцелярии.

– Вчините ему иск за клевету, – предложил Фишер.

– Особенно за слова, будто вы хотели жениться на графской дочери, – добавил другой клерк.

– В жизни не читал такой возмутительной утки, – объявил третий. – И еще написать, что девушка вас отвергла!

Тем не менее все в канцелярии чувствовали, что Джон Имс возвысился среди них и его дружбы стоит искать. И даже в глазах начальства история на вокзале ему не повредила. Все знали, что Кросби следовало поколотить и что Имс это сделал. Сэр Раффл Баффл мог сколько угодно говорить о полицейских магистратах и безобразном поведении, однако всему ведомству подоходного налога было известно, что Имс вышел из схватки победителем.

– Выкиньте эту заметку из головы, – сказал ему мудрый старый клерк. – Раз он получил трепку, а вы – нет, вы можете смеяться над газетой.

– А вы не стали бы писать редактору?

– Нет, безусловно, нет. Только дурак станет защищаться перед газетой. Или кто-нибудь, кто хочет, чтобы о нем узнала каждая собака. Вы можете написать святую правду, а газетчики все равно сумеют ее высмеять.

Итак, Джонни отказался от мысли отправить возмущенное письмо редактору, но чувствовал, что должен как-то объяснить все лорду Де Гесту. Стычка случилась, когда он ехал от графа, а добрый старший друг принимал все его заботы так близко к сердцу, что предоставить ему получать факты или ложь из газет было бы невежливо. Посему до ухода со службы Джонни написал следующее письмо:

Ведомство подоходного налога

29 декабря 186***

Милорд!

Джонни впервые писал пэру и потому долго думал над обращением, даже начал было: «Мой дорогой лорд!», но решил, что вышло чересчур фамильярно, и взял новый лист.

Милорд!

Поскольку Вы были очень ко мне добры, считаю своим долгом рассказать, что произошло третьего дня на железнодорожном вокзале, когда я возвращался из Гестуика. На Барчестерском узле в мое купе вошел негодяй Кросби и сидел напротив меня всю дорогу до Лондона. Я с ним не говорил, он со мной тоже, но когда он сошел на Паддингтонском вокзале, я подумал, что неправильно будет дать ему уйти, и… не могу сказать, что отлупил его, как желал, но сделал такую попытку и правда подбил ему глаз. Тут же сбежались полицейские, так что мне не дали времени. Знаю, Вы сочтете мой поступок дурным и, возможно, будете правы, но что мне оставалось делать, если он сидел напротив меня два часа с таким видом, будто никого лучше его нет?

В одной газетенке напечатали мерзкую заметку, будто он так меня «отделал», что я не могу встать с постели. Это гнусная ложь, как и все остальное в газетном отчете. Я ничуть не пострадал. Ему оказалось далеко до быка, и он снес все довольно безропотно. Впрочем, должен признать, он не получил такой трепки, какой заслуживал.

Ваш знакомец сэр Р. Б. сегодня утром вызвал меня к себе и назвал преступником. Я не особо огорчился, ибо с тем же успехом он мог назвать меня убийцей или взломщиком, но очень огорчусь, если Вы на меня рассердитесь. А сильнее всего я боюсь, что на меня рассердится кое-кто еще – в Оллингтоне.

Искренне Ваш

Джон Имс

– Я знал, что он сделает это при первом же случае, – сказал граф, дочитав письмо, затем прошелся по комнате, хлопая в ладоши, и наконец заложил большие пальцы в карманы жилета. – Я знал, что он слеплен из правильного теста. – И граф очень возрадовался удали своего протеже. – Я и сам бы это сделал, если б увидел того мерзавца. Точно бы сделал.

Затем он прошел в комнату для завтрака и сообщил новости леди Джулии.

– Можешь вообразить? Джонни Имс отлупил Кросби, как собаку.

– Нет! – воскликнула леди Джулия, откладывая очки и газету, а глаза ее сверкнули чувством, очень далеким от христианского возмущения столь ужасным поступком.

– Да! Я знал, что он это сделает, как только увидит мерзавца.

– Побил! На самом деле побил!

– Отправил к леди Александрине с фонарями под обоими глазами.

– С фонарями под обоими глазами! Вот ведь экий забияка! А сам он пострадал?

– Пишет, что ничуть.

– И что с ним сделают?

– Ничего. Кросби не такой дурак, чтобы подавать в суд. Человек, поступивший как он, вне закона. Любой может безнаказанно поднять на него руку, а сам он не смеет показаться на людях. Не может публично говорить о содеянном. Есть проступки, не наказуемые юридически, но вызывающие такое негодование, что любой может за них покарать. Его вздули, и это будут помнить, сколько он будет жить.

– Передай от меня Джонни, что я надеюсь,