Оллингтонский Малый дом - Энтони Троллоп

– Я боюсь, что устраивать нечего.

– Что вы хотите сказать? Вы против этого брака?

– Ни в коей мере – в том, что касается меня. Я была бы очень рада. Но это к делу не относится.

– Извините, но относится самым прямым образом. Разумеется, я не говорю, что в наше время кого-либо следует принуждать к браку с кем бы то ни было.

– Надеюсь.

– Я никогда не говорил, что они обязаны пожениться, и никогда так не думал. Однако я считаю, что для хорошо воспитанной девушки желание ее близких должно иметь очень большой вес.

– Не знаю, хорошо ли воспитана Белл, но в таком вопросе ничье желание не будет иметь для нее и малейшего веса, и я не возьму на себя даже высказывать ей такое желание. Вам я могу сказать, что была бы очень рада, чувствуй она к кузену то, что хотите вы.

– Так вы боитесь ей это сказать?

– Я боюсь делать то, что считаю неправильным.

– Я не считаю это неправильным и поговорю с нею сам.

– Поступайте как хотите, мистер Дейл, я не могу вам препятствовать. Я бы считала, что неправильно донимать ее по такому вопросу, и боюсь, что ее ответ вам не понравится. Если вы решили высказать ей свое мнение, высказывайте. Просто я считаю, что вы не правы, вот и все.

Миссис Дейл произнесла это довольно сурово и с соответствующим выражением лица. Она не могла запретить дяде говорить с племянницей, но ей очень не нравилось, что на ее дочь будут давить. Сквайр встал и заходил по комнате, пытаясь успокоиться, чтобы ответить без гнева.

– Можно мне идти? – спросила миссис Дейл.

– Можно вам идти? Разумеется, вы вольны уйти, когда пожелаете. Если вы считаете, что я не имею права говорить с вами о благополучии ваших девочек, на которых смотрю как на собственных дочерей – за тем исключением, что их никогда не учили меня любить, – если вы считаете, что я лезу не в свое дело, заботясь об их благополучии, разумеется, вы можете идти.

– Я нисколько не хотела вас задеть, мистер Дейл.

– Задеть меня! Что значат мои чувства? Своих детей у меня нет, и, разумеется, единственный долг моей жизни – позаботиться о племяннике и племянницах. Я старый дурак, если в ответ жду от них любви, а если я высказываю пожелание, я лезу не в свое дело и поступаю неправильно! Это жестоко… очень жестоко. Я прекрасно знаю, что их учили меня не любить, и все же я стараюсь исполнить свой долг.

– Мистер Дейл, это обвинение незаслуженно. Их не учили вас не любить. Полагаю, они обе любят вас и уважают как дядюшку, но это не дает вам права указывать, за кого им выходить.

– Указывать! Кто хочет им указывать?

– Есть вопросы, по которым, я считаю, дядюшка, равно как и родители, вмешиваться не должны, и выбор будущего мужа из них первый. Если после этого вы решите высказать ей свои пожелания, разумеется, я не могу вам запретить.

– От этого будет мало проку после того, как вы ее против меня настроили.

– Мистер Дейл, у вас нет оснований говорить такие слова, и вы очень ко мне несправедливы. Если вы считаете, что я настраиваю дочерей против вас, нам лучше совсем уехать из Оллингтона. Я в моих обстоятельствах старалась исполнить долг по отношению к детям, не оглядываясь на собственные желания. Тем не менее я твердо убеждена, что мне не следует оставлять их здесь, если вы говорите, что я учу их дурно к вам относиться. Я не могу терпеть, чтобы мне говорили такое.

В голосе миссис Дейл явственно слышалась обида.

– Разве не правда, – попытался защищаться сквайр, – что во всем, что касается девочек, вы всегда смотрели на меня с подозрением?

– Нет, не правда. – Тут она почувствовала, что в последних словах сквайра была некоторая доля истины, и поправилась: – Безусловно, не с подозрением. Однако, раз дело зашло так далеко, я объясню, какими были мои чувства. В делах материальных вы многое можете для них сделать и многое сделали.

– И желал бы сделать больше, – сказал сквайр.

– Не сомневаюсь. Однако я не могу на этом основании уступить вам место их единственного живого родителя. Они мои дети, не ваши. И даже если бы я против воли позволила вам взять на себя роль их опекуна, они бы на такое не согласились. Вы не можете назвать это подозрительностью.

– Я могу назвать это ревностью.

– А разве материнская любовь и не должна быть ревнивой?

Все это время сквайр мерил шагами кабинет, заложив руки в карманы брюк. После того как миссис Дейл закончила, он некоторое время продолжал расхаживать в молчании.

– Быть может, к лучшему, что вы высказались, – произнес он наконец.

– Меня вынудили к этому ваши обвинения.

– Я не хотел вас обвинить и не обвиняю сейчас, однако думаю, что вы были и остаетесь очень ко мне жестоки, очень. Я хотел разделить свое житейское процветание с вашими дочерями и с вами тоже. Я, насколько мог, заботился о ваших удобствах и об их счастье. Я изо всех сил стараюсь обеспечить их будущность. Вы поступили бы очень дурно, если бы от их имени все это отвергли, но я думаю, что в ответ вам незачем было лишать меня их любви и послушания, естественных в подобном случае.

– Мистер Дейл, я вас их не лишаю.

– Мне горько… горько, – продолжал он, и боль, проступившая на его лице, поразила миссис Дейл сильнее, чем несвойственная ему горячность. – То, что вы сейчас сказали, я знал всегда, и тем не менее признаюсь, что ваши откровенные слова меня ранили.

– Потому что я сказала, что мои дети должны оставаться моими собственными?

– Ах, вы сказали куда больше. Вы и ваши девочки живете здесь, подле меня… сколько уже лет? – и за все эти годы у них не возникло ко мне и малой толики добрых чувств. Думаете, я не вижу, не слышу, не чувствую? По-вашему, я глупец и не знаю? Что до вас, вы никогда не входите в мой дом, если не считаете, что к этому вас обязывают приличия. Полагаю, все так, как и должно быть. У меня нет своих детей, и я обязан заботиться о племянницах, но я не вправе ждать в ответ ни любви, ни приязни, ни послушания. Мэри, я знаю, что удерживаю вас здесь против вашей воли. Больше удерживать не буду.

И он жестом дал понять, что она может идти.

Миссис